Мама⁠⁠

Прошёл год.

Год, в котором я почти ничего не писал — не потому что не хотел, а потому что не мог. Иногда внутри так пусто и тяжело, что слова кажутся чем-то лишним: ты вроде бы умеешь говорить, но язык не поднимается. Жизнь продолжается по инерции, а ты — как человек, которого забыли выключить.

В 2025 году умерла мама. Ей было всего 57. Не «после долгой болезни» в привычном смысле, не «мы успели подготовиться», не «мы простились правильно». Всё случилось внезапно — за двадцать четыре часа. Как будто кто-то одним движением перечеркнул целую жизнь, целую семью и все планы, которые мы строили на «потом».

Она много лет жила с ревматоидным артритом. Болезнь пришла тогда, когда я поступал в университет — и мне до сих пор кажется, что мама заболела не просто телом, а нервами и сердцем. Она переживала за меня так, как умеют переживать только матери: не громко, не показательно — глубоко. Тихо носила в себе тревогу, ответственность за всё, что происходит в семье, и привычку держать себя «в порядке», даже когда внутри уже болит.

Ревматоидный артрит — это не про «суставы ноют». Это про жизнь, которую приходится заново выстраивать вокруг боли и лечения. Про утреннюю скованность, когда пальцы не слушаются, про воспаление, которое может тлеть неделями, а потом вспыхивать, будто пожар. Про препараты, которые не просто снимают симптомы, а буквально переписывают работу иммунитета — потому что иммунитет начинает воевать против собственного тела.

Лечение бывает тяжёлым: базисные препараты, которые нужно подбирать и терпеливо ждать эффекта; гормоны, которые дают облегчение, но забирают своё; иногда — биологическая терапия, когда ты живёшь по расписанию инъекций и анализов. Постоянный контроль крови, печени, воспалительных маркеров — словно ты всё время на тонкой грани между «держим болезнь» и «платим за это организмом». И всё это — годами. Усталость копится не только в теле, но и в голове.

24 февраля мне позвонил папа.

Он сказал, что маме плохо, и они едут в больницу.

Мама работала заведующей лабораторных исследований в железнодорожной больнице в небольшом городе (в Малькове). Папа тоже врач. И в такие моменты кажется, что медицина — это броня, что «свои» точно разберутся, что всё будет под контролем. Когда рядом врачи, ты веришь, что любой кризис можно разложить на протоколы и стабилизировать — как в учебнике.

Но в тот день учебники молчали.

Врачи разводили руками. Кто-то обещал, что её «сейчас стабилизируют». Я цеплялся за эти слова, как за перила: ну конечно стабилизируют, ну не может же вот так, за сутки… Мне хотелось верить, что всё ограничится страхом, несколькими тяжёлыми часами, капельницами, и потом мы будем вспоминать это как дурной сон.

А получилось иначе.

У неё развился ДВС-синдром — состояние, когда система свертывания крови сходит с ума: в одних местах начинаются микротромбы, в других — кровоточивость, и организм будто одновременно пытается «заделать» всё и сразу, расходуя последние ресурсы. Это страшно не только по медицинскому описанию — страшно по человеческой беспомощности, потому что ты видишь, как счёт идёт на минуты, а сделать «по-простому» нельзя ничего.

Папа сорвался в областную больницу за тромбоцитами. Он смог проехать 540 километров за пять часов. Я до сих пор не понимаю, как человек вообще способен на такое — не физически, а внутренне. Когда ты едешь не за препаратом, а за шансом. Когда дорога превращается в молитву, а каждая минута — в цену.

Он очень её любил.

Это не та фраза, которую говорят «по случаю». Это факт всей их жизни. Он начал «бегать за ней» ещё в детском саду. Потом они учились в одном классе, потом — в одном университете. Их история длилась столько, что казалась не историей, а частью естественного порядка вещей: как будто так и должно быть, и иначе мир не работает.

И вот — мир сработал иначе.

Мама умерла практически у него на руках.

Наверное, это и есть один из самых тяжёлых моментов в жизни: потерять человека, который был опорой для всей семьи. Не «важным», не «любимым» — опорой. Тем, на ком держится дом, даже когда никто не замечает, что он держится.

Она была медалисткой. С красным дипломом. Она помогала мне готовиться ко всем экзаменам — не просто «проверяла», а действительно вела меня: мама сама была олимпиадницей по математике, химии, физике. У неё был редкий дар: объяснять сложное спокойно и точно, так, что в голове становилось светлее. И в то же время — она умела быть строгой ровно настолько, чтобы ты не сдался.

Самое больное — это то, как всё оборвалось. Летом перед этим мы отправляли её с сестрой в Москву на обследование. Планировали менять коленный сустав осенью. Было столько планов, столько «вот подлечимся — и…», столько будущего, которое выглядело почти реальным.

А потом — двадцать четыре часа.

Я не хочу делать из этого выводы «почему так» — потому что это тот случай, когда любые объяснения звучат как попытка успокоить непоправимое. Я только знаю, что после очередного этапа лечения всё покатилось слишком быстро, будто кто-то резко выдернул из розетки саму жизнь.

И до сих пор иногда кажется, что сейчас она позвонит.

И отругает меня за то, что я опять не подстригся.

И в этот момент ты ловишь себя на детской, невозможной мысли: если бы я мог отдать что угодно за один такой звонок — я бы отдал. Не торгуясь.

Лето тогда закончилось не календарём — оно закончилось внутри.

И я впервые понял по-настоящему: взрослость — это не когда ты можешь всё сам. Взрослость — это когда ты не можешь вернуть того, кто был твоей опорой, и всё равно продолжаешь жить, учиться дышать заново, искать смысл в обычных днях, уважать чужую боль и свою тоже