Лапка на горле⁠⁠

Я просыпаюсь от того, что кто-то невесомый, но властный наступает на моё горло. Три килограмма шерсти, когтей и многовековой тирании.

— Мрр, — переводит автоматический переводчик в моём ухе. — Миска пуста. Ты хочешь, чтобы я умерла с голоду прямо здесь, на твоей подушке?

Это Миссис Пуффингтон. Моя Надзирательница. Её настоящее имя, высеченное в Храме Мурлыканья — Верховная Хранительница Порядка, но для меня она просто киска.

Я сползаю с кровати. Пол ледяной. Людям уже двести лет не выдавали ковров и носков — когти Миссис Пуффингтон должны звонко стучать по паркету. Это наш «гимн свободе», как иронично говорят в Подполье.

Я бегу на кухню. На стене висит плакат: пушистый рыжий кот в офицерской фуражке подмигивает и облизывается. Подпись: «Твоя главная цель — быть вкусным. Вторая цель — открыть консервную банку.»

Банка с тунцом. Дорогая. Я купил её на недельную норму своей еды — жидкой серой каши. Вскрываю механической открывашкой (электрические запрещены, жужжание пугает наших повелителей). Перекладываю в хрустальную миску. Розовое мясо пахнет так, что у меня кружится голова.

— Недостаточно ровный слой, — шипит Миссис Пуффингтон, не спускаясь, а паря сверху вниз на антресоли. — Края горкой. Ты издеваешься? Переделай.

Вилочкой я выравниваю каждый кусочек. Теперь идеально.

Она спускается. Её шаги — это звук приговора. Миссис Пуффингтон долго нюхает. Косится на меня вертикальным зрачком. Я замираю. В прошлом месяце моего соседа Феликса отправили в «Коробку» за то, что он подал скумбрию вместо палтуса. Оттуда не возвращаются. Но слышно — по ночам за стеной что-то жалобно мурчит и скребётся.

Она ест. Медленно. Смакуя. Издаёт тот самый звук — низкое вибрирующее «уррум», которое наши угнетатели называют «божественной песней», а мы в тайне — «плачем палача».

В этот момент я тянусь к куску хлеба, который украл вчера. Голод слеп.

— Брысь! — рявкает Миссис Пуффингтон, не оборачиваясь. Она чувствует движение воздуха за двести микросекунд. — Я не разрешала тебе есть. Ты нужен мне худым. Толстые слуги становятся вялыми и плохо открывают консервы.

Я убираю руку.

Закончив, она трется о мою ногу. Акт высочайшей милости. Грубая шерсть щекочет кожу. Тысячи лет эволюции довели этот жест до совершенства: у людей выделяется дофамин от прикосновения кота. Это биологическая ловушка. Мы счастливы быть рабами.

— Теперь хорошая новость, — мурлычет переводчик. — Ты заслужил сегодняшнее солнце.

Я ползу к окну. Детектор движения на моём ошейнике (да, на мне тоже ошейник, с колокольчиком) проверяет пульс. Если я вздумаю бежать или сожму кулаки — разряд.

За окном — Идеальный Мирок. По улицам города, заваленного клубками ниток размером с дом, ходят кошки в крошечных мантиях инквизиторов. Люди сидят на привязи, расчёсывают их шерсть золотыми гребнями. Из динамиков на столбах разносится ласковое «мяу», от которого у беременных женщин начинаются схватки в срок.

На площади — казнь. Девушку в мокрой от слёз рубашке привязывают к столбу. Напротив ставят коробку. Пустую. Самый страшный приговор.

— Она не купила новый лежак? — шепчу я.

Миссис Пуффингтон лениво щурится.

— Она ставила миску рядом с холодильником, а не на холодильник. Это неповиновение, — она зевает, обнажая иглы зубов. — Смотри и запоминай. Дисциплина — залог того, что я позволю тебе дышать ещё один день.

Коробку открывают. Девушка кричит. Потому что коробка не просто пуста — она запечатана изнутри. По закону «Кошачьей логики», если что-то нельзя, но очень хочется, то туда всё равно залезут.

Но пустоту не победить. Она залезет в эту коробку сама. У неё нет выбора.

Я смотрю, как её тело, не слушаясь разума, сползает с помоста и заползает внутрь картонной темницы. Крышка захлопывается.

— Мило, — мурлычет Миссис Пуффингтон, свернувшись калачиком у меня на коленях. — Просто настоящая коробочка с сюрпризом. Погладь меня.

Я глажу. Она громко, радостно топает лапкой по моей руке — выпуская когти глубоко под кожу.

Кровь течёт. Это больно.

Это очень мило.

Я улыбаюсь. У меня подрывается программа лояльности. Улыбаться обязательно, иначе «ты не любишь котиков».

Сегодня хороший день. Я жив. Моя госпожа сыта.

А завтра она захочет не тунец. Завтра она захочет убить мышку.

И я должен буду принести её в зубах. Живую.

Потому что кто в этом доме настоящий зверь — вопрос закрыт уже двести лет.