Из жизни дореволюционной крестьянки⁠⁠

Женская доля – тема широкая и весьма интересная. Написать о ней можно не один пост. В данном случае речь пойдёт о жизни дореволюционной крестьянской девушки.

Крестьяне относились к рождению детей гораздо более прагматично, чем сейчас. Отцы гораздо больше радовались рождению сыновей. Считалось, что сыновья, повзрослев, принесут больше пользы, а дочери в итоге после замужества уйдут в другую семью, да ещё и с приданым. Были даже поговорки: «растить дочку – что лить воду в дырявую бочку», «дочь – чужая добыча». Владимир Даль записал и другие похожие поговорки.  «Сын – домашний гость, а дочь в люди пойдёт». «Дочь – чужое сокровище. Холь да корми, учи да стереги, да в люди отдай». «Сына корми – себе пригодится; дочь корми — людям снадобится».
«Материна дочь — отцова падчерица» (т. е. мать имеет от дочери какую-то помощь, а отцу и пру нет). Женщины относились к рождению дочерей более позитивно, особенно если дочь была старшей – будущая помощница и нянька для младших братьев и сестёр.

Считалось, что если первые три месяца беременности легки – родится мальчик, тяжелы — девочка. Также считалось, что сторона девочек левая, а мальчиков – правая. Из записок Даля: "Если плод на правой стороне, если мать, сидя протягивает правую ногу, ест хорошо всякую пищу — родится мальчик; если же охотно слушает песни, выставляет левую ногу, плод о левом боку и причуд много — девочка".

Чтобы родить ребёнка определённого пола, могли соблюдаться различные ритуалы. Если супруги хотели девочку, то во время полового акта мужчина «залезал» на женщину слева (или женщина лежала на левом боку), если же хотели мальчика – справа.  Если хотели девочку, женщина клала на время полового акта под подушку «прялочку», выструганную из лучинок; если же хотели мальчика, под подушку засовывали топор, а мужчина, ложась в постель, надевал шапку. Существовали локальные традиции, когда уже родившегося ребёнка клали на соответствующий предмет. Например, мальчика на рубашку отца, девочку на рубашку матери или полотенце. По этому же принципу пуповину мальчикам обычно перерезали на предметах, ассоциировавшихся с мужчинами (часто на топоре), у девочек, соответственно, на «женских» предметах (обычно связанных с рукоделием, например, прялке, веретене). Считалось, что это должно помочь девочке в будущем стать рукодельницей.

Крестьянские дети рано становились самостоятельными. Уже 5-6-летние девочки присматривали за младшими братьями и сёстрами, ухаживали за домашними животными, помогали матери по хозяйству. При этом одежда мальчиков и девочек поначалу не различалась, и те и другие ходили просто в длинных рубашках. Потом у девочек появлялись юбки.

Следующим важным этапом в жизни крестьянки было появление менструации, После этого девочка могла рассматриваться в качестве потенциальной невесты. В некоторых регионах девушка до этого момента не могла носить сарафан или понёву, вплетать в волосы ленты, носить предметы гардероба красного цвета и т.д. Соответственно, первый «красный день календаря» тоже отмечался разными ритуалами. В южных регионах встречался ритуал прыжка в понёву. Понёва – элемент русского народного костюма из нескольких кусков ткани, напоминающий юбку. Где-то девочка надевала рубашку, которую в этот же знаменательный день надевала её родная мать. Где-то девочку мать особым образом била по лицу, чтобы у девочки всегда был румянец. Были и более странные ритуалы. Об этой весьма занимательной теме у меня уже был подробный пост. По данным В. С. Гроздева (1894) средний возраст появления первой менструации для крестьянок средней полосы России составлял 16,1 лет. У крестьянок Тамбовской губернии, по данным Н. М. Какушкина, он был меньшим – 15,3 лет. О том, что девушка, как тогда говорили, «вошла в пору», земляки могли понять по новым предметам гардероба, а также потому, что она периодически не посещала церковные службы (ходить в церковь в эти дни было не принято). Незамужнюю девушку от замужней женщины можно было отличить в том числе по головному убору. Замужние покрывали голову платком и иными головными уборами, скрывающими волосы. Незамужние могли показывать волосы, а головные уборы обычно оставляли макушку открытой.

Девочка становилась потенциальной невестой и получала право участвовать в молодёжных посиделках. Надо заметить, что по поводу возраста потенциальных невест мнения сильно разнятся. С одной стороны ещё в 18 веке невесты могли быть совсем юными. В 1774 году Святейший Синод утвердил минимальный брачный возраст для жениха – 15 лет, а для невесты – 13 лет. Пожилая няня Татьяны Лариной вышла замуж в 13 лет. В 19 веке минимальный брачный возраст для невест подняли до 16 лет. С другой стороны, из-за скудного питания и физического труда девушки созревали позже, чем сейчас. Женский труд в семье ценился, поэтому подросшая девочка могла быть ценной работницей, и иногда сами крестьяне не спешили выдавать дочерей замуж, и наоборот спешили женить сыновей пораньше. С другой стороны засидеться в девках тоже было опасно.

С потенциальными женихами девушки знакомились по-разному. Кто-то выходил замуж за односельчан, знакомых с детства. Кто-то знакомился во время праздников, ярмарок, народных гуляний, иных мероприятий, где собиралась молодёжь. В некоторых случаях мероприятия совмещали с хозяйственной деятельностью, порой неожиданной. Например, 14 (27) сентября в праздник Воздвиженья традиционно начинали рубить капусту, и это считалось женским занятием. Девушки поочерёдно собирались друг у друга, чтобы вместе работать, и к ним часто на огонёк захаживали и юноши. Во встречу разнополой компании могли превратиться совместные занятия девушек рукоделием.

Молодёжные посиделки часто были многолюдны. Обычно для них выделяли избу у кого-то из сговорчивых земляков, и хозяев благодарили деньгами, дровами, свечами или чем-то ещё. Люди общались, пели, танцевали, играли в различные игры. Вот, например, описание молодёжи Вологодского уезда 19 века  (Студитский Ф. Д. «Народные песни Вологодской и Олонецкой губерний, собранные Студитским», 1841): «Зимой, незадолго до заговенья перед Филипповнами, когда в деревнях кончается куделица, т. е. то время, когда бабы, девушки, девочки и даже некоторые мальчики готовят лен для пряжи: мнут, треплют и чешут его, — молодой деревенский народ ждет с нетерпением другого времени, ждет Филипповок, когда начнут в деревнях прясть. Всю осень молодцы и девушки ждут этого веселого времени, только и речи, что про заговенье. Но вот подходит желанное время. Девушки, особенно богатых родителей, спешат дошивать наряды, чтобы показаться в них на первых посиделках. Почти во всех избах происходит мытье полов, лавок: во время куделицы порядочно насело везде пыли и сору, костицы, отрепья и волотков льна. За неделю до заговенья матери девушек-невест сбирают подружек. Каждая мать старается звать таких девушек, которые или хороши лицом, или богаты, т. е. имеют хорошую скруту для того, чтобы показать молодцам-женихам, что с ее дочкой знаются красивые и богатые подружки. Поэтому они часто отправляются верст за 30 и более к своим родственникам или знакомым, зовут или чаще увозят подружек с собой. У богатого мужика живут три, четыре гостьи-девушки; и гостят они по неделе и по две, пока не кончатся в деревне посиделки. Каждая из девушек привозит с собой сундук с нарядами, с куделей, с пряселкой, с веретенами, и почти каждая не забывает захватить белил и мазил или настоящих румян. Веселья, или, как чаще говорят, посиделки, продолжаются недели по две и более, смотря по тому, как богаты те, которые заводят их. Посиделки заводятся не во всех деревнях: в одном приходе — в трёх или четырёх местах, в других — больше или меньше, смотря по тому, как велик и богат приход. Из тех же мест прихода, где нет веселья, молодой народ собирается туда, где есть посиделки. Часто случается, что даже из других соседних приходов приезжают на вечер молодцы со своими девушками туда, где славятся женихи или невесты или где можно веселее провести время.

Вот начались и посиделки. Выбирают в деревне избу, которая была бы больше других, и просят ее хозяев позволить гулять в ней; только что станет смеркаться, девушки начинают собираться. Помолившись Богу и поздоровавшись, садятся они с пряселками на лавки и готовятся прясть. За девушками и старый и малый — все спешат в избу; и наконец на лавке, на полатях и на печке везде народ. Ребятишки, забравшись на полати и облокотившись на воронец, глядят, как собирается веселье. На печке две-три старухи, перешептываясь, также поглядывают на молодежь. В заднем углу и под полатями дремлют старухи за прясел-ками. Девушки в лучших шерстяных и ситцевых платьях и две в шелковых, с атласными на головах повязками и цветами занимают места на передней лавке. Девушки, одетые хуже других, садятся вместе и подальше от хорошо одетых. Весело и торопливо прядут девушки, умильно поглядывая друг на дружку и ласково перешептываясь. У одних разговоры про наряды, у других — про молодцев: придет ли тот? придет ли этот? Третьи поют довольно громко какую-нибудь голосовую песню, которая дает знать, где собирается посиделка. В избе, пока горит лучина, у светца сидит старуха и поправляет ее. Все ждут молодцев; хотя в избе уже и есть два-три парня, которые, забравшись подальше в уголок, чтобы не так было их видно, перешептываются с девушками. Игры еще никакой не заводилось, потому что эти два-три парня или свои, т. е. той же деревни, или не из бойких. Наконец стали собираться и настоящие, жданные молодцы. Одни из них бывают даже в сюртуках, в жилетах, с часами; другие — в суконных сибирках; иные — в полушубках. Помолившись Богу, кланяются они одним поклоном всем в избе и говорят: “Ночевали здорово?” Свои молодцы, т. е. из одной деревни с девушками, обходятся с ними на «ты»; а чужие, т. е. из другой деревни и незнакомые, больше говорят “вы” и величают по отчеству. Девушки стараются дать место молодцам около себя, особенно тем, которые нравятся им, или более бойким и богатым. Красивый молодец, или краснобай, или одетый в сюртук всегда находит себе место около красивых или нарядных девушек. Молодец, неравнодушный к девушке, старается сесть около нее, и они начинают перешептываться…

Почти каждая посиделка начинается игрой: “парочками”, или “ходить парочками”, или же “в парочки”; и в продолжение вечера она несколько раз повторяется. Выбирает молодец девушку, берет за руку и ведет ее на середину избы, где они становятся друг против друга и держатся за руки. Затем составляют еще две-три пары и больше, когда много гостей, и становятся в ряд с первой парой. Пары эти ходят взад и вперед поперек избы, распевая парные песни. Молодец-плясун редко пройдет, не приплясывая и не выкидывая колена, особенно когда песня веселая. Другие пары, поцеремоннее, поют песню едва слышно. Когда песня пропета, молодцы снимают шапки и целуют девушек. Пары расходятся, молодцы идут на места, а девушки выбирают себе новых молодцев, еще не игравших, ведут на середину избы и с ними продолжают игру. Кончив песню, целуются опять, и новые молодцы выбирают себе новых девушек; и так далее до тех пор, пока игра не надоест.

Игра в “Заиньку” такая разнообразная, что описать ее трудно. Разнообразие это больше происходит от того, что каждая песня в “Заиньке” составляет свою отдельную игру или, вернее, свой отдельный танец, который оканчивается поцелуями. Плясовые песни в “Заиньке” играются, какая прежде придет в голову играющим или какая больше нравится. Молодцы и девушки очень любят вертеться, и потому в “Заиньку” преимущественно входят песни, голос которых больше вызывает на живые движения; поэтому сюда не входят прежние хороводные песни, которые лет двадцать тому назад игрались очень часто и при которых молодец и девушка представляли в кругу хоровода различные сцены — что больше и нравилось прежде. Впрочем, и теперь мне случалось слышать в некоторых отдаленных деревнях прежние хороводные песни со сценами, хотя, вероятно, они уже не так живо игрались, как прежде.

После “Заиньки” молодцы и девушки, отдохнув немного, принялись опять играть парочками. Что дальше, то веселее и веселее становилось в избе. Молодцы уже гораздо смелее обращались с девушками, беспрестанно садились к ним на колени или садили их к себе и тайком целовали. А девушки, бойко поговаривая с молодцами, звонко смеялись и шутили с ними и позволяли уже больше. Разговор в избе стал гораздо живее, песни пелись громче и веселее и поцелуи чаще, хотя чуть слышно раздавались. Деревенский поцелуй очень долгий и очень тихий: крепко прильнет губами молодец к девушке, обнимая ее, и часто с минуту времени остаются оба в таком положении, когда нравятся друг другу. Во время посиделки вообще только и дела, что целуется молодой народ. На середине избы во время игры целуются несколько пар: кто, улыбаясь, а кто, делая неприятную гримасу. На лавке, глядишь, тайком, скрываясь за лопастью пряселки, девушка целует молодца. У столба, который поддерживает в избе воронец полатей, близ голбца опять целуются и обнимаются.

“К столбу ходить” — также игра, которая заключается в следующем: какому-нибудь молодцу приходит в голову поцеловать одну из девушек и поговорить с ней наедине; он идет к столбу, подзывает к себе кого-нибудь из ближайших мблодцев и говорит ему: “Пошли-ка вон ту, Анютку, к столбу на пару слов”. Посланный молодец подходит к названной девушке и говорит ей: “Ступай к столбу на пару слов”. Девушка спешит или нехотя идет к столбу, разглядывая, какой молодец там стоит, и если он нравится ей, то весело подходит к нему, кланяется и спрашивает: “Зачем изволили звать?” или просто: “Зачем звал?” — “А вот поцалуешь, так скажу”, — говорит молодец. Девушка целует его, молодец, не выпуская ее из рук, перевертывается так, что девушка становится на его месте; молодец в свою очередь целует ее, и если хочет, то шепчется с ней, а нет, так спрашивает: кого из молодцев послать к ней? Девушка или называет, или указывает, кого позвать, и молодец идет за ним. Новый молодец подходит к девушке, поклонившись, целует, перевертывает ее и становится на ее место; тогда девушка, поцеловав его, отправляется за той девушкой, которую назвал играющий, и т. д. В этой игре играющие часто обманывают друг друга: посылают к столбу не того, кого следует. Обманутая девушка подходит, кланяется, а играющий, смеясь, спрашивает: “Что тебе надо? Зачем пришла? Нешто тебя звали?” Девушка поймет, что ее обманули, и конфузится. Но чаще бывает, что молодец позволяет и ей себя целовать. Здесь у столба всего чаще случается различных признаний в любви: в игре простительнее и пошептаться, здесь не могут помешать посторонние. У столба молодца и девушку не тревожат, на них не обращают внимания, и они могут вдоволь наговориться». Со временем старые игры стали забываться, а народные песни потеснили песни, завезённые из городов.

Следующая важная веха в жизни девушки – свадьба, если находился подходящий жених. Если в дворянской и купеческой среде приданое невесты часто имело решающее значение, то среди крестьян оно было менее важно. Смотрели в первую очередь на здоровье девушки, рабочие качества, её репутацию. Если невеста была некрасивой или её репутация была сомнительной, приходилось снижать планку, выбирая менее перспективного юношу или вдовца (даже бездетные вдовцы котировались на брачном рынке ниже холостяков). В некоторых случаях репутация «выправлялась» более солидным приданым. Далее следовало сватовство, троекратное оглашение в церкви, когда три воскресенья подряд сообщали о грядущем событии (чтобы люди теоретически могли сообщить об имеющихся препятствиях к данному браку, например, о родстве пары семейном или духовном), проводился «брачный сыск» для тех же целей. Затем следовала свадьбы, при том её традиции везде были свои.

Следующий важный этап – начало супружеской жизни, которое происходило фактически в процессе свадебных мероприятий. Если для девушки это был первый брак, то вопрос её целомудрия в то время не был её личным делом и волновал не только её жениха, но и всех гостей свадьбы. Наиболее ревностно к нему относились в южных регионах империи, особенно на территории современной Украины. Из наблюдений этнографа А. Ф. Кистяковского: «Обряды удостоверения в целомудрии невесты составляют отдельный и самостоятельный акт брачного торжества, в совершении которого принимают участие главнейшие его деятели, а в исходе заинтересованы все свадебные гости.

Этот обряд у малороссийской ветви русского народа совершается с воскресенья на понедельник. По-стародавнему, он имеет место поздно вечером в воскресенье. По-новейшему, в видах сокращения времени брачных торжеств, а следовательно и расходов, этот акт удостоверения совершается иногда вскоре после обеда. Но во всяком случае жених и невеста уходят в камору, но не для того, чтобы провести там целую ночь, а только для совершения известного акта, направленного, между прочим, к разрешению вопроса о целомудрии невесты. Для этого после увода жениха и невесты на брачное ложе боярин, дружка или свахи сторожат и осведомляются тем или другим образом, окончен ли этот акт. В некоторых местах свахи внушают новобрачной, чтобы она тотчас оттолкнула молодого, как только он лишит ее девства. И как только удостоверятся в окончании первого акта сожительства, тотчас стараются приступить к исследованию и, если можно так выразиться, к обнародованию результатов этого акта. После первых действий исследования и обнародования нередко жених и невеста возвращаются на брачную постель, где остаются до утра. А этот-то перерыв прямо указывает на то, что первые моменты пребывания в каморе имеют единственную цель — разрешать вопрос о целомудрии…

Брачная постель приготовляется в каморе, то есть в амбаре, невзирая на то, совершается ли свадьба весной, летом, осенью или зимой, хотя нормальным временем совершения браков служат осенний и зимний мясоеды. Постель приготовляют свахи, причем обращается внимание на предупреждение подлога. Новобрачных вводят в камору свахи, нередко с дружками и приданками. Невесту сначала раздевают вплоть до рубашки, причем иногда обыскивают, чтобы она не спрятала таких предметов, которые могли бы послужить к подделке признаков целомудрия. Когда невеста останется в рубашке, с нее снимают и этот последний покров и надевают на нее свежую рубашку, взятую у матери невесты. Этою переменою рубашки, еще чистой, на совершенно свежую, не ношенную после мытья, очевидно, имеют целью устранить всякие сомнения, случайности и подлог. Эта перемена требуется строгостью совершаемой, если прилично так выразиться, экспертизы для решения вопроса о целомудрии. Раздевание невесты и перемена рубашки совершаются не только свахами, но в некоторых местах в присутствии дружков.

Когда дан знак из каморы новобрачными о том, что акт окончен и они готовы выйти, в камору входят свахи или даже вся свадебная компания и первое свое внимание обращают на рубашку невесты, исследуют присутствие или отсутствие кровяных пятен как свидетельства непорочности или потери оной. И, смотря по тому, что эти эксперты найдут, свадебный обряд получает то или другое направление и продолжение.

Если сваха и другие лица удостоверятся, что новобрачная непорочна, тотчас снимают с нее рубашку, которая должна послужить молчаливым, но вместе с тем красноречивым свидетельством непорочности. “Сваха снимает с молодой рубашку, в которой она почивала, — говорит один наблюдатель народных обычаев, — эту рубашку рассматривают все находящиеся в коморе. Сваха после того кладет эту рубашку в полу старшему дружке, который несет ее в хату. Вошедши в хату, дружка танцует, держа в поле рубашку; протанцевав и выпив две-три рюмки водки, он кладет на стол рубашку, перевязанную красною лентою”. “В хате выбирают самое видное место, — говорит другой наблюдатель, — и на нем вешают рубашку, и притом так, чтобы кровяное пятно на рубашке, свидетельствующее о целомудренности молодой, прежде всего бросалось в глаза всем и каждому, и все, стар и млад, спешат собственными глазами удостовериться в целомудренности невесты: каждый подходит и подвергает внимательному осмотру кровяное пятно”. Так как брачная постель бывает в доме родителей молодого, то нередко старший дружка несет эту рубашку к родителям молодой как свидетельство непорочности их дочери. Шествие это сопровождается музыкою, танцами и вообще публичностью.

Удостоверение в непорочности невесты производит, с одной стороны, неистовую радость всех брачных гостей, оргия и разгул достигают высшей степени; с другой стороны — он служит поводом и основанием к чествованию невесты, ее родителей, умевших хорошо воспитать дочь, а также целого рода.

Чтобы было ведомо всем, даже не присутствующим на свадьбе, что новобрачная оказалась непорочною, во свидетельство сего выставляется или на воротах двора или на крыше дома красный флаг, состоящий из запаски, плахты или ленты.

Красный цвет у народа есть эмблема целомудрия. А так как ягоды калины особенно отличаются ярко-красным цветом и так как калина вообще в быту народа является излюбле нным растением, воспеваемым в песнях, то она и избрана символом целомудрия…

Калиной украшают жареную курицу и бутылку водки, которую посылают матери молодой, если непорочность последней удостоверена. То же символическое значение имеет и раздача невестою красных лент своим дружкам, которые ими украшаются, опоясывание красным поясом старшего дружки, перевязывание красною лентою рубашки и “памятки” новобрачной…

Иной характер принимают обряды и символы, если свадебное общество удостоверится, что новобрачная потеряла свою невинность до брака. В этом случае совершается ряд таких действий, которые выражают общественное посрамление и позор. И брачный пир, который народом характерно назван “веаллям”, превращается нередко в сцены смой тяжкой общественной кары. По словам одного наблюдателя, на свадьбе невесты, оказавшейся нецеломудренною, “смутно-невесело”.

Взрыв пения самых срамных песен служит знаком удостоверения, что новобрачная оказалась потерявшею девство до брака. В этих песнях всё рассчитано на то, чтобы осмеять легкость ее поведения, нестойкость ее в сохранении женской чести. Эти песни содержат в себе самые язвительные насмешки над невестою, самое глубокое презрение к женщине, оказавшейся порочною...

Сколько нам известно из собранных наблюдений, описанные сцены варварской расправы принадлежат к числу обычаев, ныне выходящих из употребления. Сам новобрачный нередко берет грех на себя. Новобрачная может предотвратить сцены расправы и осрамления. Расправы и никаких позорящих обрядов не бывает, если она прежде увода в камору сознается, что потеряла девство до свадьбы. Сознание это бывает всенародное. Новобрачная, сознаваясь в своей вине, просит, кланяясь в ноги, прощения у отца, матери, свекра и свекрухи и у всех почетных лиц, принимающих участие в свадьбе». Нецеломудренную невесту могли жестоко избить, её матери на шею надевали хомут, а на крышу её дома водружали старую телегу или видавшее виды колесо». Некоторые девушки, дабы избежать такого позора шли другим путём. Они открыто признавали свою ошибку и становились «покрытками», то есть начинали носить платок и одеваться, как замужние женщины. Отношение к ним было более лояльным и даже сочувственным.

Если у жениха возникали проблемы с потенцией, то вариантов было два. Либо на помощь призывали женщину, которая решала вопрос с помощью пальца. Либо за дело брался дружка/ «боярин». Он решал вопрос за жениха, правда, он должен был лично только «распечатать» девушку, но не доводя дело до конца. Изменой это не считалось.

Среди казаков отношение к утрате целомудрия было более лояльным. Из наблюдений этнографа М. Н. Харузина: «Вообще же говоря, ныне — насколько я имел случай наблюдать — казаки относятся, по-видимому, менее строго к вопросу о том, “благополучна ли” молодая или “неблагополучна”, и отличают (особенно в верховых станицах) в этом отношении резко свои обычаи от обычаев хохлов, у которых, по словам казаков, “при этом случае такие мерзкие песни поют, что и сказать-то стыдно”. В случае оказавшегося “неблагополучия” новобрачной князь, во избежание срама и стыда, берет грех на себя и просит дружку и сваху скрыть “неблагополучие”. “Коли князь взял, — говорили казаки в некоторых местностях, — и не побрезгал, значит, нет никому до того дела, а там она хоть на другой день роди: скажут, твое, мол, счастье, да и только”.

Поэтому в среде казаков — сколько мне известно — вообще мало употребительны песни, коими срамят молодую и ее родителей. Только в некоторых из посещенных мною местностей казаки сообщали мне, что в подобных случаях подносят матери новобрачной вино в стакане с пробитым дном или стараются надеть на нее хомут. “Тогда всем гостям сделается неприятно и свадебный пир будет скучный”. Обыкновенно же дружка и сваха “скрадывают грех невесты”, выводят молодых из спальни и объявляют, что невеста благополучна или, ничего не говоря, начинают бить посуду (добрый знак). Зато г-н Краснов сообщает, что “в низовых станицах сваха или представляет несомненное свидетельство чести и непорочности новобрачной, или говорит об этом родителям жениха”».

Среди «великоросов» отношение к утрате невинности тоже было более терпимым. Во-первых, смотрели на то, кем был соблазнитель. Во-вторых, вопрос часто решался значительным приданым. Гораздо большее наказание ждало женщину за измену. В некоторых ситуациях за это могли и убить, но это уже другая история. «Великорос» мог выразить своё недовольство свекрови, придя к тёще на блины (данное мероприятие происходило вскоре после свадьбы) и демонстративно вернув ей дырявый блин.

А дальше начиналась семейная жизнь молодой женщины, с её радостями и печалями, напряжённым трудом и детьми, и во многом эта жизнь зависела от характера мужа и свекрови.

В этом посте я использовала в том числе эти источники:

В. А. Александров «В русской деревне 19 века глазами современников. Деревенское веселье в вологодском уезде

А. Ф. Кистяковский «К вопросу о цензуре нравов у народа»

М. Н. Харузин «Сведения о казацких общинах на Дону». Материалы для обычного права»