Другая сторона спортивной победы 2⁠⁠

Пост в Лигу психотерапии.

Загайнов Р.М. Ради чего? Записки спортивного психолога. — М.: Совершенно секретно, 2005. — 256 с.

В последние две недели до олимпийского старта происходило то, что можно назвать одним словом «психоз». За завтраком Лёша говорит мне: «Это вся моя еда на сегодняшний день».

Я молча соглашаюсь. Соглашаться во всём — самый правильный стиль поведения сейчас, когда уже ярким пламенем бьется в его сознании, в каждом нерве и в каждой мышце тот самый олимпийский огонь, главный старт в жизни каждого настоящего спортсмена. К Солт-Лейк-Сити Леша шёл семнадцать с половиной лет, пожертвовав в этом долгом пути фактически всем, что есть в жизни обычного человека.

После тренировки мы идем к нашей гостинице, и Лёша говорит: «Что за жизнь у меня, Ру-дольф Максимович? Голеностоп болит, колени болят, пах болит, плечо болит...»

Я решаюсь прервать, а может быть, развеселить его и продолжаю:

— Жопа болит.

Но он (без улыбки) останавливается, спускает брюки:

— А жопа знаете, где болит?.. Вот здесь, кость. — И тычет пальцем в больное место.

— Ничего, Лёшенька, — всегда говорю я в ответ на его очередную жалобу, — осталось всего

десять тренировок. — Что означает пять рабочих дней (по две тренировки в день) и два выходных, которые он требует у тренера уже три дня.

— Я не отступлю, — отвечаю я Татьяне Анатольевне. — Поверьте, если спортсмен не выполнит то, что нами намечено, не будет главного — уверенности в проделанной работе. А на Олимпиаде добавится стресс самой Олимпиады и будут сорваны главные прыжки. Упадут все, кто не издевался над собой в работе.

— Вы видите, папаша (моя кличка в группе), я слушаюсь. Хотя вообще-то я никого не слушаюсь, — отвечает она.

И мы смеёмся, хотя даже простая улыбка с каждым днём даётся всё труднее.

И давно забыл об улыбке наш Лёша. Его похудевшее и потемневшее от усталости лицо вызывает у нас жалость и сострадание. И невыносимо смотреть, как после проката своей произвольной программы (4 минуты 40 секунд) Лёша отъезжает к противоположному (подальше от нас) борту, наклоняется, и его тошнит, буквально выворачивая наизнанку.

— Он умрёт, он умрёт, — причитает Татьяна Анатольевна. Я не отвечаю ей. Потом он подъез

жает к нам, и я говорю:

— Молодец, Лёшенька! Осталось восемь тренировок! — Жду их в раздевалке и слышу (дверь полуоткрыта) его крик:

— Я так никогда не тренировался!

И Татьяна Анатольевна что-то приглушённо отвечает ему. «Валит на меня, — говорю я себе, — и правильно делает». — «Поэтому Вы здесь!» — часто говорит мне сам Лёша.

И вот он входит в раздевалку и буквально па-дает на скамейку.

— Молодец! — снова говорю я, — это была настоящая работа! — Лёша лежит, его грудная

клетка поднимается и опускается в такт тяжёлому дыханию. Он спрашивает:

— И всё-таки, Рудольф Максимович, когда у меня будет выходной?

— А когда ты хочешь?

— А когда лучше? — спрашивает он. Как рад я это слышать! Значит, спортсмен готов страдать и дальше, если нужно. Он покапризничал со своим любимым тренером, избавился от отрицательных эмоций (и спасибо за это Татьяне Анатольевне), а сейчас вновь настроен на «конструктив» с тем, «кто для этого здесь».

— Давай сделаем так: завтра — пятница, работаем с полной отдачей. Поверь, это надо! А субботу и воскресенье будешь отдыхать. И полностью восстановишься!

Я наклоняюсь и целую его. И говорю:

— Благодарю за работу.

Итак, 48 часов отдыхаем друг от друга. И есть возможность посмотреть по сторонам. Многие готовятся здесь, в Калгари, и сталкиваешься с ними с утра до вечера — и в отеле, и на улице, и в залах.

Лёшу практически не видел. Только утром, проходя мимо ресторана, краем глаза заметил его, беседующего с официантом. Он сделал вид, что не видит меня. То же самое сделал я. Как договорились — отдыхаем друг от друга.

...Почему так не любят танцы и не считают их за спорт представители одиночного и парного катания? Хотя труд здесь не менее адский. Но нет, — соглашаюсь я с ними, — того риска и того страха от сумасшедших прыжков, без которых побед в одиночном и парном катании не бывает.

А я смотрел ещё на одну нашу пару и ругал себя последними словами. Вчера в машине я сидел рядом с французским танцором по имени Оливье, совсем молодым мальчиком, у которого всё в жизни пока должно быть без трагедий. И потому свой вопрос я задал смело: «Кто у тебя остался дома? Папа, мама?»

Он замялся, а я подумал, что он плохо понял мой английский, и повторил вопрос. И услышал в ответ: «Папа умер, а мама — хорошо!»

Меня как будто ударили обухом по голове. Идиот! Надо же было давно спросить у Татьяны Анатольевны об этой паре. И не имеет значения, что ты с ними как психолог не работаешь.

Нет, не идиот, а вдвойне идиот! — говорю я себе, — поскольку подобный прокол у меня уже был. На чемпионате мира по вольной борьбе, перед финальной схваткой меня попросили помочь борцу, которого я ранее не опекал и, следовательно, его биографии не знал. Я контролировал его разминку, мы прекрасно общались, но с вызовом на ковёр произошла задержка и несколько минут мы были вынуждены простоять у выхода на сцену. И тогда я, желая согреть душу спортсмена приятным воспоминанием, спросил: «Где сейчас твои Родители?» И услышал: «А у меня нет родителей. Меня тётя воспитала». К счастью, задержка затянулась, и я в подаренное мне время успел исправить ситуацию. Мы посвятили эту схватку тёте, и он её блистательно выиграл. Но состояние неловкости преследовало меня ещё долго.

Выходной, как же ты опасен! Вспоминается всё то, о чём лучше не вспоминать, что отягощает твоё настроение и даже делает тебя слабее. Теперь я вспоминаю Лёшу и говорю себе: «Трижды идиот!» Это было три дня назад. Он огрызался на каждое замечание тренера, в том числе — и на деловые. Потом прервал тренировку и минут за двадцать до её окончания покинул лёд. Когда он проходил мимо меня, я сказал: «Не понял юмора», но он ничего не ответил.

Обычно, переодевшись, он заходил за мной и мы вдвоём уезжали в отель, куда Татьяна Анатольевна возвращалась вместе с танцорами примерно через час.

Но сегодня я решил принять сторону тренера и, когда Лёша подошёл к нам и сказал: «Поехали», я ответил: «Нет, я поеду с ними». Ответил и сразу отвернулся, снова стал смотреть на лёд. И вдруг услышал: «Заплакал», — это произнесла Татьяна Анатольевна.

Я резко повернулся, но Лёши уже не было. Мы с тренером стояли и молча смотрели друг на друга. Такой поникшей и растерянной я её ещё не видел.

И знаю: этот стоп-кадр будет вечно стоять перед моими глазами. Конечно, надо было поддержать и защитить (!) тренера. Но в то же время надо было учитывать, что спортсмен за считанные дни до Олимпиады уже на пределе, и требуется самое бережное отношение к его душевному состоянию, измочаленному диким ожиданием её начала.

(продолжение в следующем посте)