Доктор Вера. Глава 12⁠⁠

Вера Игнатьевна явилась в Уездный суд на следующий день, взяв с собой только Игната в качестве моральной поддержки. Она знала: бегство только подтвердит её вину, а победа над Фомой и Афанасием была бы бессмысленной, если бы она потеряла всё на уровне официальной юстиции.

Здание Уездного суда было ветхим, но внушительным. Высокие потолки, облупившаяся штукатурка, запах старой бумаги, пыли и формальдегида смешивался с запахом мокрой одежды. Вера чувствовала, что сама архитектура давит на неё, превращая её в подсудимую ещё до того, как заседание началось.

Заседание назначили быстро. Пока что это был не полноценный суд присяжных, а слушание у уездного исправника, который должен был решить, передавать ли дело дальше. Всё выглядело как репетиция приговора, а не поиск истины.

Когда Вера вошла в зал, её поразила примитивность обстановки. За длинным столом сидел исправник — худощавый, сухой мужчина в плохо сидящем мундире. Его лицо было усталым, но глаза — холодными. Рядом с ним сидел писарь, готовый фиксировать каждое слово. Напротив, среди свидетелей обвинения, сидели знакомые лица: несколько родственников покойной Акулины и, конечно, бабка Евдокия.

Игнат, стоявший за спиной Веры, внезапно тихо, почти неразличимо, выдохнул.

— Что? — шепнула Вера.

— Судья, — пробормотал Игнат, глядя на Исправника.

— Николай Егорыч. Мы с ним служили вместе… в охотном полку. Лет пятнадцать назад.

Эта неожиданная связь, тончайшая ниточка в мире абсолютного хаоса, на мгновение остановила дыхание Веры. В Заречье всё было связано: спасение Сеньки-конокрада, свадьба Степана и Дарьи, даже теперь — её приговор зависел от старого сослуживца Игната.

— Дело Бельских, Веры Игнатьевны, — начал исправник, он же Николай Егорыч, без тени узнавания в голосе, хотя его глаза быстро пробежались по фигуре Игната. — Обвинение в ненадлежащем проведении операции, повлекшем смерть Акулины… Свидетель обвинения, Евдокия Петровна.

Бабка Евдокия, с лицом, полным праведного гнева, начала говорить. Её голос был высоким, дрожащим, но уверенным:

— Я её лечила травами. Чистыми. Идущими от Бога. Я говорила: не тронь, дитятко, не режь, а она, лекарка заморская, приехала и нож достала. Язва у неё была, говорит. Я говорю: порча, вот что у неё было! А эта, с ножом, только кровь пустила, и душа ушла. Язва — это просто слово, а кровь — это смерть!

Евдокия говорила эмоционально, путая понятия и сваливая вину с помощью метафор, понятных собравшимся. Родственники Акулины кивали, поддерживая её слова.

— Ваше Высокоблагородие, — Вера поднялась. — Обвинение построено на суеверии. Я провела резекцию желудка. Это была прободная язва. Без немедленного хирургического вмешательства пациентка умерла бы в течение нескольких часов от перитонита. Смерть наступила не из-за операции, а несмотря на неё. Если бы ко мне обратились вовремя…

Николай Егорыч прервал её, постучав карандашом по столу.

— Доктор Бельских. Это земство, а не столичная клиника. Вы провели здесь резекцию желудка? Операцию, которая требует стерильных условий и высококвалифицированного персонала? Вы действовали в одиночку? Ваш помощник — это местный мастеровой, господин Игнат?

Вера сглотнула.

— Я действовала с единственным человеком, на которого могла положиться. Игнат — мой помощник. Мы спасали жизнь.

Тут впервые заговорил Игнат. Он сделал шаг вперёд, его голос был глухим и уверенным.

— Николай Егорыч. Вы меня не помните?

Исправник медленно поднял глаза на Игната, и на его лице промелькнула тень воспоминания, смешанная с досадой.

— Я помню многих, Игнат. Здесь это не имеет значения. Мы говорим о законе.

— Мы говорим о долге, — парировал Игнат, глядя прямо на бывшего сослуживца. — Вы помните наш бой под Кашмиром? Когда нам принесли раненого прапорщика? Вы, Николай Егорыч, знали, что ему нельзя давать водки, но дали. Вы боялись его боли, а я тогда держал ему рану, пока полковой лекарь не пришёл. Мы тогда не спрашивали, есть ли у нас дипломы. Мы спасали. Вера Игнатьевна спасала так же. Она не дала ей водки, чтобы та не почувствовала боль. Она дала ей шанс, а я ей помогал. Тогда в Кашмире я Вам долг закрыл. Теперь я прошу Вас вспомнить, что такое долг, когда речь идёт о жизни, а не о бумаге.

Зал замер. Свидетели, включая Евдокию, перестали шептаться. Игнат не защищал Веру, он напоминал судье о человеческом законе, который стоял выше бюрократического.

Николай Егорыч побледнел. Он постучал карандашом, пытаясь вернуть себе официальный тон.

— Прошу не отвлекаться от предмета слушания. Господин Игнат, ваше заявление к делу не относится. Доктор Бельских, несмотря на ваши доводы, смерть пациентки наступила после вашего вмешательства. Учитывая отсутствие квалифицированного персонала, риск был неприемлемым. Я не могу закрыть это дело. Я передаю его на рассмотрение в окружной суд.

Удар был ожидаемым, но сокрушительным.

— Однако, — Исправник поднял руку, прежде чем Вера успела возразить. — Учитывая ваши показания и обстоятельства… и учитывая… некоторые личные соображения… Я не буду до суда накладывать на вас подписку о невыезде. Вы продолжите исполнять обязанности земского врача, пока не получите официальную повестку из окружного суда, но предупреждаю: если вы покинете Заречье, это будет расценено как побег.

Он не оправдал её, но и не посадил. Он дал ей время — самый ценный ресурс в Заречье, и этот ресурс Вера получила благодаря старому, пыльному долгу между солдатами.

Вера вышла из зала, чувствуя себя опустошённой, но свободной. Она посмотрела на Игната.

— Ты заплатил высокую цену за старый долг.

Выйдя из Уездного Суда, Вера чувствовала, что земля уходит из-под ног. Обвинение висело над ней, как дамоклов меч, а Николай Егорыч лишь дал ей отсрочку, а не свободу.

— Время, — повторила Вера, садясь в повозку. — Нужно использовать это время, Игнат. Спасибо тебе.

Отложенное слушание оставило в воздухе тягостную неопределённость. Вера Игнатьевна была на волоске, и все это понимали. Но мир, как это часто бывает, приготовил новый удар — и пришёл он оттуда, откуда не ждали.

На следующий день в Заречье заглянул редкий гость — бродячий коробейник, торгующий иголками, нитками и, что важнее, новостями. Он сидел у Макара Степановича, попивая чай, и болтал без умолку. Его слова были как ржавые гвозди: мелкие, но оставляющие глубокие следы. И среди его баек проскальзывали вещи, от которых кровь стыла в жилах.

— А в N-ском уезде, слышь, — говорил он, жуя баранку, — какое-то благотворительное общество тех самых сирот, что из деревень забирали, на уральские заводы определило. На медеплавильные. Малыши там, сказывают, в шахтах по колено в воде стоят, руду таскают...

Макар, сидевший напротив, побледнел. Его руки дрожали, он едва не уронил чашку.

— Ты это... про каких сирот?

— Да всяких! Кто попрошайничал, кто без родни остался. Общество, слышь, заботу проявляло, бумаги всякие оформляло... а само детишек на вредное производство. Дешевая рабсила, кому она помешает?

У Веры Игнатьевны похолодело внутри. Она вспомнила гладкого господина Сомова, его сытых лошадей, его правильные речи о «светлой обители» и «ремеслах». Вспомнила испуганные лица ребятишек, когда их увозили. Медеплавильные заводы... Дети... Это было чудовищно.

Она вышла из избы, её даже слегка пошатывало. Село жило своей обычной жизнью — женщины полоскали бельё, мужики чинили телеги, дети гоняли кур, но взгляды, которые она ловила на себе, были другими. В них читалось не просто недоверие или страх. Читалось обвинение. Молчаливое, но оттого не менее страшное. Это Вера Игнатьевна не смогла доказать им, что Сомов — зло. Это Вера Игнатьевна не воспротивилась решению схода. Она позволила этому случиться.