А.В. Амфитеатров «ГОСПОДА ОБМАНОВЫ»: ИСТОРИЯ РОМАНА И ССЫЛКИ (окончание)⁠⁠

II

...молодые, здоровенные, один из хохлов, другой пскович, отлично вышколенные и выдержанные чисто гвардейскою, столичною выправкою[53]. Они не виноваты были, что им приходится везти меня в места, не вполне для меня приятные, и я не почитал нужным глядеть на них зверем, а, напротив, как только поезд тронулся, начал расспрашивать их, откуда они родом, давно ли на службе, сколько получают жалованья, когда надеются кончить свой срок и отчислиться от ведомства, и т.д. Жандармы мои, не очень-то избалованные ласковым обращением со стороны узников, которых они перевозят, были сперва совсем сбиты с толка, глядели подозрительно и отвечали, взвешивая каждое слово, но, мало-помалу, подтаяли. Вообще, должен сказать правду: все три жандармские смены, с глаза на глаз с которыми я сделал свою путину сперва от Петербурга до Рязани, затем от Рязани до Красноярска и, наконец, от Красноярска до Минусинска, совсем не отличались скотоподобием и зверонравием, каких естественно было ожидать от этакого конвоя. Они бывали сухо-официальны и настороже со мною в первые часы, как их ко мне прикомандировывали, но затем, как только убеждались, что я совсем не намерен с ними собачиться и срывать на них зло против начальства, волю которого они творят, у нас устанавливались очень безобидные и даже любезные, что называется, человеческие отношения. В особенности курьезно это устроилось со второю сменою, из Рязани. С петербуржцами я пробыл слишком недолго, чтобы приручить их совсем, но рязанцы везли меня семь дней извольте-ка просидеть столько времени в движущейся одиночной клетке, три аршина длины, три аршина ширины, три аршина высоты, втроем — и остаться без общения! Тут выбирай одно из двух — либо действуй «по закону» и грызись каждую минуту, за каждую мелочь, по каждому удобному и неудобному поводу, как волк с волками, либо старайся устроиться «по душам» и учредить в купе такую конституцию, что бы и тебе было не очень скверно, и их понапрасну не пугать и не обижать. Я живо помню момент, как растаяли ледяные брони моих петербургских стражей. <...>[54]

         Не знаю, везло ли мне особенное счастье, но жандармов из нижних чинов я всегда ставил так, что им делалось совестно причинить мне зло не только сверх предписания, но и указуемое инструкцией. Покуда я выжидал в жандармском управлении города Рязани дальнейшей отправки, я слышал, как за жидкою перегородкою шептались жандармы, привезшие меня из Петербурга, с жандармами, назначенными следовать в Сибирь, и рекомендовали им обращаться со мною получше, так как барин хороший, нестеснительный, и только одно неприятно, что — слабого здоровья, боязно, не приключилось бы с ним в дороге какой-нибудь беды. Немалым побуждением к такой снисходительности имело, конечно, и то условие, что я не брал полагающихся мне суточных денег (30 копеек в день), и они оставались в жандармском кармане, но, смею утверждать и стою на том, что главное-то было все-таки не в этом: например, красноярские жандармы даже наотрез отказались принять остаток суточных, — но исключительно в мягком обращении с ними, как тоже с людьми, в нежелании вымещать на рабе гнев на его господ.

         Людей, меня знающих, заставит улыбнуться жандармская рекомендация моего «слабого здоровья»: я — сложения [нрзб], из тех, кого разве что кузнечный молот с ног свалит. Но заслужить репутацию «слабого здоровья» случилось мне хотя неожиданно, но не совсем несправедливо. В последние дни перед высылкою я действительно чувствовал какое-то недомогание. Едучи от Петербурга к Малой Вишере, я обдумывал, как мне поступить, чтобы выпутаться из своего положения или, по крайней мере, его улучшить. Могу сказать с полною уверенностью, что самая ссылка как мера карательная меня нисколько не смущала и не страшила. Ну, что же, в конце концов, — Сибирь так Сибирь, и в Сибири люди живут: не на век же меня туда упрячут, в рудниках работать не заставят, в кандалы не закуют... все, стало быть, сводится лишь к подневольному житью в каком-нибудь пакостном городишке. Жизнь там, говорят, недорогая, с голода не умру, изучу лишь какой-нибудь новый край... Жена приедет... Ужасна мне представлялась совсем не ссылка, но ее безобразная быстрота и стремительность, в однусекунду затянувшие на моей шее петлю непоправимого материального разорения. Да если бы только на моей! Я в течение разнообразной и полной движения жизни моей привык делать большие дела с оборотами больших сумм, что обязывает к готовности — быть и на возу, и под возом. Не в первый раз приходилось мне зачеркивать целую полосу труда и деятельности, терять предприятие и доходность и, нищим, начинать жить сызнова. Я совершенно не способен к денежному накоплению, которое превращает человека в спокойного рантьера и порабощает его себе буржуазною боязливостью за будущее. Те деньги, которые в тот или другой данный момент имеются в моем бумажнике, у меня всегда — последние мои деньги, как говорится, «на всю жизнь». Бывали их многие тысячи, бывали их и копейки, бывало, что и совсем нет ничего, кроме счетов кредиторских. Кредит у меня был всегда широкий — во-первых, потому, что я очень много зарабатывал литературным трудом, а во-вторых, потому, что я аккуратно оправдывал свои обязательства, как бы тяжелы они ни были. И вот когда медленный, скучный местный поезд тащил меня к Малой Вишере, я мучительно соображал, что завтра, 15 января, мне предстоит банковый платеж по крупному векселю, для которого надобно предварительно получить деньги от одного моего должника, что ни той, ни другой операции никто за меня произвести не в состоянии, за отсутствием доверенности и осведомленности в моих делах, что, значит, завтра же вексель пойдет к нотариусу и будет протестован, а затем весь мой кредит летит к черту, разоряя вместе со мною десятки людей, из которых одни живут на добываемые мною средства, а другие тесно связаны со мною деловыми отношениями, моим поручительством за них или их за меня. Словом, я чувствовал себя даже не на краю банкротства, а уже в его пропасти, со всеми ее ужасными последствиями. Эта нечаянная сторона сипягинского мщения оказалась самою жуткою и действительною. Говорю: нечаянная, потому что о моих финансовых делах Сипягин, разумеется, не имел ни малейшего понятия. В противном случае я даже думаю, он не распорядился бы так скоропалительно и дал бы мне известный срок, чтобы устроить свои кредитные отношения. Эти отношения эти люди понимают лучше, чем какие-либо другие, и до известной степени осторожничают с ними, потому что им не расчет умножать массовое число недовольных, которых — ну, скажем, хотя бы моя высылка ударила по карману, разорила, оставила без работы и куска хлеба. Конечно, я говорю о временах, уже давно прошедших, когда Министерство внутренних дел свои песенки еще зардевшись пело[55] и не вовсе лишено было способности оглядываться вокруг себя и взвешивать прямые результаты своих деяний. Теперь какой-нибудь Столыпин или Дурново не задумается одним росчерком пера пустить по миру не только десятки людей, зависевших от десятков тысяч моего оборота, но хоть и целое народонаселение морозовских мануфактур. Но тогда еще с этим немножко считались. В Сибирь-то услать меня услали бы, но предварительно постарались бы, чтобы отъезд мой не оставил в Петербурге ни банков, вопиющих, что правительство их ограбило...[56]

Примечания

53 Начало II главы не сохранилось.

54 Страница рукописи утрачена.

55 Перефразирована поговорка «Первую песенку зардевшись поют».

56 Окончание II главы не сохранилось. О своей «остановке» в Красноярске

Амфитеатров рассказал в одном из своих газетных фельетонов: «Ехал я, весьма не по своей доброй воле, из Петрограда в славный город Иркутск и с двумя спутниками своими, выбранными мною тоже без всякого участия доброй воли, очень подружился. Были предобрые рязанские мужики, невесть зачем закутавшие себя в жандармские шинели, и как скоро оболочка эта с них спадала, то и язык обретался человеческий, и мысли хорошие, крестьянские, — насчет своего двора и землицы, на которой, скажем, куренка и того пустить некуда, а, между прочим, с этого надо жить... И еще смешило меня очень, что одного звали Владимиром Ивановичем, как драматурга и директора Художественного театра, Немировича-Данченко, а другого Алексеем Максимовичем, как Горького. В такой-то обстановке — этакий-то литературный «реминиссанс»!.. Возлюбили они меня и все жалели:

— Этакого-то хорошего барина, да куда везем!..

Ну, вот, доползли мы до Красноярска. Вышел старший спутник на станцию, минут через десять возвращается какой-то сконфуженный <...> и говорит:

— Ну, Александр Валентинович, одевайтесь: велено вам здесь выходить...

— Куда?

— Велено к губернатору вас доставить. Бумага о вас есть. Губернатор требует. Ну, бумага так бумага, к губернатору — так к губернатору. Во всяком случае, приятнее остановиться на Енисее, чем доследовать до истоков Ангары. Вышли. Взяли двух извозчиков. Один спутник сел со мною, другой едет сзади с вещами.

Трогай!

Едем, едем... Ужас какое захолустье: и темно, и бедно, — окраина... Конечно,

Красноярск — город не ахти какой, но все же, в некотором роде, столица енисейского края, должен иметь какой-нибудь просвещенный центр, со сколько- нибудь благоустроенными улицами. А это — что же? Тут разве бывшим людям гнездиться, а никак уже не губернаторам.

— Послушайте, — говорю, — друг почтенный, куда это вы меня везете?

— Да ведь сказываю же вам, Александр Валентинович, — к губернатору. — Ну, что же вы врете, ангел: разве губернаторы по таким трущобам живут? Скажите правду.

Ангел и друг почтенный тихо вздохнул и ответил с горестью:

— Да уж если правду-то говорить, — в тюрьму вас везем, Александр Валентинович... Что поделаешь? Разве наша воля? Извините, пожалуйста!» (Этюды. II // Рус. воля. 1916. 18 декабря).

Представление о жизни Амфитеатрова в Минусинске дает следующий фрагмент его письма к жене от 28 января 1902 г., опубликованного ею позднее со своими пояснениями:

«Вот я и в Минусинске. Городок очень небольшой, почти сплошь деревянный, но, говорят, самый теплый в Сибири, — единственный, где вызревают арбузы. До них месяцев шесть, а покуда холодновато!”

(Эти суленые арбузы, по дальнейшему нашему опыту, оказались дынями в дамский кулачок величиною. Тепло же колебалось между 40 гр. жары летом и 40 с лишним гр. мороза зимою. <...>) “Вещи мои, конечно, в Иркутске”.

(Это были вещи, высланные мною ему вдогонку, потому что А.В., вызванный к петербургскому градоначальнику, так и проследовал далее в ссылку в демисезонном пальто, крахмальной рубашке и с одним носовым платком в кармане. И так и до Минусинска доехал.)

“Что я направляюсь в Минусинск, узнал только в Красноярске, где был внезапно остановлен и ночевал в тюрьме: наслаждение не первого разбора, бывают и лучше”.

(В письме, шедшем через руки минусинского исправника, А.В. не мог, конечно, описать приема, который ему устроил начальник тюрьмы. Дело в том, что тот был и афрапирован, и польщен выпавшей ему на долю честью “принимать” такого важного гостя. И поэтому буквально рассыпался в любезностях и в желании услужить. “Держал себя, — рассказывал А.В., — совершенно как директор гостиницы для приезжающих. Усердно извинялся, что тюрьма у него не ахти какая и камеры не так чтобы очень были удобны, да и нары для меня неподходящие. Тут же пообещал это дело исправить и действительно сразу же велел принести мне из своей квартиры кровать и кресло. Вообще, добряк, суетился так, что и смешил и надоедал порядочно”.)

“До Красноярска ехал безостановочно, в компании двух жандармов: петербургские сменились в Рязани, а затем двое ехали со мною до Красноярска. К счастью, все попадались хорошие, вежливые люди, которые меня очень жалели и всячески старались облегчить мне путь. Вообще, за всю дорогу со стороны всех чинов жандармского корпуса, как высших, так и низших, я встречал самую предупредительную любезность и готовность устроить меня удобно. Я всех записал в памятную книжку, — когда буду в Россию обратно, поблагодарю, чем буду в состоянии”.

(Это было выполнено.)

“Ты знаешь: я плохо помню зло, а добра, мне сделанного, не забываю. Железнодорожные власти относились к моему проезду тоже благосклонно, хотя в Ряжске— по Сызрано-Вяземской ж.-д. — начальник станции вдруг взъярился сажать меня в 3-й класс. Я приплатил за 2-й до Моршанска, а там явились на сцену доктор и жандармский начальник, оказавшийся моим гимназическим товарищем князем Щетининым, и я получил свидетельство на проезд вторым классом до Иркутска по болезни: я и в самом деле мало-мало не поколел в первые три дня езды от сердечных припадков, боли в печени и селезенке, а ноги стали как тумбы. Из Красноярска назад до Ачинска меня везли уже первым классом, а от Ачинска до Минусинска — зимнею дорогою, в кибитке. За исключением ночных переездов, езда была сносная и, местами, даже любопытная: виды чудные даже зимою. Оплошал я лишь на предпоследнем переезде — от страшной мигрени, впервые в жизни доведшей меня до рвоты. Сейчас я здоров. Пятнадцать дней одинокого размышления навели меня на многие идеи, чуждые прежде. Как видно, всякая гордость нуждается в резком уроке смирения. Он мне дан, и я им, как думаю, воспользуюсь”.

(Когда я получила это письмо, я мало обратила внимания на эти слова, и только приехав в Сибирь, увидела, как резко изменился мой муж, каково тер пение, скажу даже, смирение наполнило его душу, каким кротким он стал, каким внимательным к людям.)

“Милый мой Ларик, если ты непременно хочешь и не боишься последовать за мной в сибирскую глушь, то, быть может, мы найдем в ней осуществление того деревенского покоя, о котором мечтали мы с тобою в последние годы. Жизнь здесь дешева очень. Двухэтажный дом, с мебелью, с садом, со всеми угодьями стоит в наем 15—20 рублей в месяц, лучший сорт мяса 2 рубля пуд, хорошая лошадь 25—40 рублей, гусь на рынке 30 коп., поросенок 50 коп. и т.п. Следовательно, для житья здесь денег много не понадобится. Газетная работа мне, как поднадзорному, безусловно невозможна более, и таким образом доход мой должен весьма значительно сократиться. Если ликвидация питерских дел и имущества даст нам хорошую сумму денег, то мы прикупим здесь под городом или в уезде, где позволят, клок земли, хозяйствуя на котором и отбудем срок своего — авось не вечного — изгнания. В здешнем уединении ничто не помешает мне докончить своего «Зверя из Бездны»: какой я умный, хвалю теперь себя, что никогда не пользовался для этого труда чужими книгами, а собирал свою собственную библиотеку. Что бы я стал теперь делать без источников? Пожалуйста, голубчик, как получишь это письмо, прикажи заделать хорошенько в ящики все книги из верхней половины большого шкафа, беспереплетные с вертушек, мои рукописи и тетради с наклейками, вырезками, экземпляр «Зверя» — вообще, научную библиотеку и отправь малою скоростью на станцию Ачинск, накладную же отправь мне. Надо хорошо заделать груз, так как он в пути пробудет не менее месяца — при холодах.

Завтра отправляюсь смотреть изобильно предлагаемые квартиры. Возьму дом с садом, с видом на горы и Енисей. <...> Так как я не имею права заниматься газетною работою, то надо кого-нибудь опытного и толкового рекомендовать в редакции, где мое место опустело. Я думаю о двух — о Старке и об Евгении Феликсовне. Они оба, работая при мне, понаторели и понаметались в деле, так что, пожалуй, теперь не оплошают, трудясь самостоятельно. Конечно, им придется всюду взять дешевле, чем брал я, но, если будут давать мало, я, по извещению их, напишу [А.А.] Суворину, [Э.Э.] Ухтомскому и другим, чтобы их не обижали гонораром”.

(Это все, разумеется, следует понимать иносказательно, т.е. А.В. намеревался посылать свои статьи Старку, едва тогда начинавшему журналисту, а впоследствии музыкальному критику, и знакомой нашей барышне, никакого отношения к журналистике не имевшей, с тем, чтобы они относили в редакции эти статьи и сдавали их в печать под своим именем. Ухтомский, однако, воспротивился этому, так как, по его мнению, статьи, подписанные незнакомым и обыкновенным именем теряли всякую свою ценность, и читателям в голову не пришло бы искать в них Амфитеатрова. “Надо сделать так, говорил он, чтобы придраться было нельзя, но чтобы читатель, заинтересовавшись псевдонимом, стал бы вчитываться внимательно и по когтям узнал бы льва”. Так и сделали. А.В. стал писать в “Петербургские ведомости” под псевдонимом “Аббадонна”, и вскоре весь Петербург знал, кто это)» (Амфитеатрова И. А.В. Амфитеатров в сибирской ссылке // Сегодня. 1939. 26 февраля).