28. Дежавю Бориса
Оставалось всего несколько минут до начала уроков в школе имени Пушкина; там, у здания школы, как обычно, торчали у входа несколько подростков, и зевали, каждым движением проклиная эту входную, по настоящему для них – тюремную дверь в карцер, и лениво перебрасывались фразами, косясь на часы; их позы выражали некую смесь скуки и вызова: «Мы войдём в последний момент, и нам за это ничего не будет!».
И в эти последние минуты до звонка, тяжелее всех приходилось, пожалуй, той «мочалке» (как прозвала её Скелет‑Юлия в день своего триумфального появления в школе); сейчас, оттуда издалека, толстушка мчалась из последних сил, в компании своих подружек. И она неслась, ‑ угадайте, ‑ снова на Бориса Макарова; тот стоял чуть ли не посередине школьного двора, проверял что‑то в портфеле, и видимо, уже полностью забывшись. А опасная, паникующая стая уже подбегала, главарь‑толстушка бежала, как слепая, будто спотыкаясь на каждом шагу, и было видно, что она точно сейчас снесёт любого; она уже выкрикивала на бегу, ‑ «блин, щас звонок даст, опять с этой Дружиной разбираться» (имея в виду Дружину Иваныча, которая не прощала опозданий, а если кто‑то решал сопротивляться, тогда в игру вступал Семён Козловский, и дальше начиналось перевоспитание от Скелетов, а это было хуже любого наказания). А бедный Борис, из‑за своей сосредоточенности, даже не слышал восклицаний за спиной, не подозревал о надвигающейся бури, и как ожидалось, не успел и опомниться, как старшеклассница, даже не думая снижать темпа, врезалась в него. Борис кувыркнулся в воздухе и приземлился прямо в лужу у крыльца. Забавно, точно также он когда‑то приземлялся на кафель в коридоре школы, сбитый именно этой же старшеклассницей. И как и тогда, из портфеля полетели учебники с тетрадками. В эти секунды глаза и руки Бориса быстро и лихорадочно попытались сориентироваться, ‑ но быстро не вышло. Он плохо видел, капли грязи от лужи уже стекали по очкам, и ещё несколько раз его лицо с поджатыми губами от боли повертелось туда‑сюда; а затем остановилось. И остановилось как‑то странно, словно кто‑то решил остановить сам момент, и словно все живые тела неподалёку на время заморозились. У лица Бориса возникла знакомая костяная рука, и возникла будто из воздуха. Она тянулась к нему, ‑ вернее: снова тянулась, ‑ как и в тот самый день; тот, который Борис хорошо помнил и который тут же всплыл из памяти и встал перед глазами, чуть ли не загораживая реальную нынешнюю картинку. Только сейчас, Борис будто не заметил металла, ‑ сейчас, у его глаз возникла живая рука. Борис хотел моргнуть, но не смог, ‑ тянущаяся рука у его лица почувствовалась настолько живой, что Борис нарастил на ней кожу, своим воображением, сам того не осознавая.
– Боря, ну ты чё? Опять под этого бегемота попадаешь? – раздался знакомый голос с лёгкой иронией.
Борис поднял глаза, и будто тут же прирос к той грязной луже перед носом. Это была Юлия! Но не та Скелет‑Юлия, которую он знал, а совершенно другая. В свете солнца, ‑ которое будто специально за считанные секунды осветило двор, ‑ стояла фигура; она слегка терялась в солнечных лучах; эти лучи сейчас были слишком ослепляющими, они просвечивали сквозь металл, но для Бориса они просвечивали сквозь живую фигуру, сквозь живое тело, будто насквозь. Юлия, вся яркая, стояла перед ним, не двигаясь, и будто огромная, но лёгкая, ‑ будто сейчас она была выше самого здания школы, и игриво нависла над ним, ‑ нависла вся светящаяся; вместе с яркими, жёлто‑белыми лучами, стреляющими на Бориса, она излучала такую энергию, что Борису показалось, будто это вовсе не лучи, грянувшие из неба, а это энергия Юлии так светит в него. А потом, наконец моргнув, он заметил: Юлия стояла в рваных джинсах, модной футболке и с причёской, словно сошедшей с обложек журналов 2000‑х. Её глазницы теперь светили на него озорством, а улыбка будто была соткана из какой‑то энергии свободы и драйва. А в руке всё тот же верный спутник, ‑ миниатюрная Черепаха‑Скелет. Борису вскружило голову, но картинка, несмотря на его очки, была слишком ясной, и одновременно с этим перед ним молниеносно проносились сцены из прошлого раза, заставляя его испытывать нечто похожее на Дежавю, но совершенно с другими ощущениями и атмосферой, будто весь контекст перевернулся вверх тормашками.
Тишина продлилась недолго, и пережитое Борисом оказалось почти мигом. Школьный двор уже оживился, как салют. И недалеко уже понеслись восклицания, быстро перерастающие в гул голосов: – Ааа, ничего се, они другие теперь, смотрите… переоделись!
Тут же из окон высунулись шокированные лица. Там показались учителя, застывшие с раскрытыми ртами, и старшеклассницы, хлопающие глазами, и младшеклассники, которые смотрели на происходящее так, будто перед ними развернулся фантастический фильм. И все теперь видели надвижение в школьный двор, которое не ощущалось реальным. Остальные трое Скелетов приближались к школе лёгкой, почти танцующей походкой. Их движения больше не напоминали механические рывки, они стали плавными, лёгкими, живыми, подростковыми, и одним словом ‑ человеческими. Это было настолько неожиданно, что даже самые стойкие ученики потеряли дар речи.
Фанатки «Тату» в углу двора перешёптывались, не скрывая восторга, и одна из них не удержалась и повторила свою коронную фразу: – "Вот теперь ваще прикольно…".
В то же время, Семён Козловский, выглянувший из окна, застыл, как тот самый дуб у Лукоморья, о котором он так любил рассуждать в последнее время, ‑ и остался так стоять. И многие из взрослых, только глазком увидев картину, замерли на месте от шока, а уборщица у окна и вовсе перекрестилась.
Шум вокруг плавно привёл в чувство Бориса. Казалось, он и Юлия сейчас общаются телепатически, проясняют ситуацию, ‑ и улыбка Юлии становится шире вместе тем, как лицо Бориса начинает отражать понимание. И внутри неё произошёл триумф, когда она заметила, как губы Бориса наконец‑то начали искривляться в улыбке; и она нетерпеливо ждала, пока он уже сотрёт свои очки от грязи, ‑ но Борис, кажется, и без того уже хорошо видел. И наконец, кое‑как поднявшись на ноги, он плавно опустил взгляд на свой красный галстук, и потом, взгляд стал вопросительным, и застрял на этом галстуке, будто ожидая, пока галстук объяснит, что он делает у него на груди. Но Юлия быстренько и весело произнесла:
– Борь, фиг с ней, с этой Дружиной, уже ни прикольно…
И тогда смех вырвался из груди Бориса непроизвольно, и оттого, насколько всё‑таки абсурдной казалась ситуация. В голове звучало радио из вопросов: что изменилось? Почему Скелеты вдруг стали такими… живыми? Но Борис будто не слышал уже собственных мыслей, ‑ взгляд Юлии, полный тепла и вызова, заставлял его забывать обо всём, и сейчас, просто принять то, что происходит.
А затем, рука сама потянулась к костяной, но живой ладони Юлии. И их пальцы переплелись.
В этот момент Борис ясно почувствовал: впереди, их ждёт нечто совершенно новое.
– Борь, это будет адреналин… – словно подмигнула Юлия, и в её глазницах вспыхнули нетерпеливые искорки.
А шок, который стоял во дворе школы, уже растворялся, и теперь вокруг наполнялось просто смехом. Из окон уже переглядывались Вова, Пельмень и Юра, и даже они были не в силах скрыть улыбки. А Ксения Петрова, не справляясь со своим восторгом, буквально подпрыгивала в коридоре так высоко, как могла, чтобы перепрыгнуть эти заслоняющие спины и разглядеть новых Скелетов. Из всех окон таращились лица, энергия уже бурлила вокруг и фонтанировала в школьных коридорах.
А Скелеты, уже все вчетвером, приближались к недоумевающим охранникам; «Английский гвардеец» теперь ещё больше остолбенел по своему виду, с глупым видом, а «Прыщавый» зажался, будто пытался защититься от нового кошмара своей родной чашкой чая. И они видели, что Скелеты готовы были уверенно, легко и празднично ‑ шагнуть внутрь, будто их долго ждали.
Борис Макаров:
Не забуду тот момент, когда Юлия протянула мне руку, ‑ мурашки пошли по телу. Она стояла передо мной, светилась в первых утренних лучах солнца, и как будто говорила: ‑ «да, Боря, ситуация повторяется, и это не случайность, ‑ ты снова упал, и я снова тяну тебе руку, ‑ но только я уже другая и живая Юлия». Помню, что боль от падения в грязную лужу мгновенно прошла. Это было… весело? Да, абсурдно весело! Как будто кто‑то в шутку облил меня водой, грязной, холодной, но отчего‑то приносящей радость. Мгновение казалось мне судьбоносным, переломным, таким, что изменит всё. И чувство такое, что время специально остановилось. Когда тонкие пальцы Юлии потянулись ко мне, я ощутил: это Судьба, ‑ ни больше, ни меньше. Как объяснить это странное чувство? Почему она протянула мне руку именно после того, как та же самая толстушка, что и в прошлый раз, сбила меня с ног?
Но ведь для меня они больше не были Скелетами. Всё изменилось в тот день на качелях, когда Юлия призналась. И я знал это. Я чувствовал это ещё до её признания, но держал это в себе, ‑ я боялся, что это мои ощущения, преувеличенные, что мне это кажется или хочется … А моё сочинение, то самое, написанное от всей души, оказалось ключом к этой реальности. Я долго вынашивал эту историю – про оживление робота. Когда писал, не осознавал, что создаю исповедь. И вот – история ожила. Прямо перед моими глазами. Никогда не забуду этот день.
Уже подходя к школе вместе с Юлией и остальными, я ощущал лишь одно: всё позади. У нас появились друзья – живые, настоящие. И я ни капли не сожалею о пройденном пути: ни о Дружине Иваныча, ни о чём‑либо ещё.
А в школе была почти такая же суета, как в тот первый день их появления, только теперь она была пронизана радостью.
И самое смешное: Козловский, как и в первый день, опять смешно выбежал вперёд и споткнулся. И на этот раз смех вокруг был каким‑то тёплым, беззлобным – все просто вспомнили его «дебют», ‑ у всех тоже случилось Дежавю.
А новый охранник просто стоял с растерянным видом, и я думаю он размышлял – «нужна ли школе такая охрана теперь?». А Вова, Юра и Пельмень, кажется, пошли в туалет, поговорить, ‑ срочно видимо обсудить новые реалии.
Проходя по коридору с Юлией, я замечал, как все буквально пожирают её взглядом, с головы до ног. Когда она шутила, взгляды сразу становились дружелюбными. Как ей удалось так быстро адаптироваться? Её речь, манеры… Интересно, но я не видел разницы между Юлией с качелей и нынешней. Изменилось только одно – её поведение. И это вызвало настоящий фурор. Повторю: я знал истину. Юлия ожила задолго до истории с Зоопарком. Я чувствовал это, но боялся признаться самому себе, думал, что это лишь плод воображения, отражение моих желаний. Сочинение тяготило меня. Но теперь… теперь я выдохнул. Я не сумасшедший, я всё чувствовал правильно. Только вот ожила она ни от любви и привязанности, а от боли и равнодушия, ‑ вот где я промахнулся, в своём сочинении, ‑ как будто жизнь сказала: да, Борис, ты по сути прав, но я тебя лишь немного скорректирую.
А вот все в школе … они всё равно оставались слепы. Они не видели, не понимали, что Юлия и остальные – живые. Для них изменились лишь внешние атрибуты: походка, одежда, ‑ но по сути же они были прежними... Это задевало меня, была даже обида, но я не позволил этому чувству омрачить мой день. Я просто расслабился, позволил себе раствориться в моменте, разделить радость с остальными, хотя вопросы не оставляли в покое: А что впереди? Как поведёт себя Козловский? Что решат учителя? Знает ли Иваныч правду? Решили ли Юлия и остальные раскрыть тайну?
Не знаю, но я твёрдо уверен в одном: они станут нашими друзьями, и никакие школьные стены не смогут этому помешать.