13. Когда герой теряет смысл⁠⁠

Новый бой пришёл в виде едкого, сладковато-приторного дыма, плывущего над спальными корпусами Дома «Ветеран». Вызов был паническим: «Горит! Люди не могут выйти!» Алексей, несмотря на запреты врачей и статус инструктора, рванул с караулом – старые раны кричал, но долг звал сильнее. Картина, открывшаяся на месте, была адом тихого отчаяния: огонь бушевал в административном крыле, но густой, токсичный дым уже заполнял коридоры жилого блока. Система оповещения молчала. Автоматические двери не открылись. Пожилые люди, беспомощные, растерянные, метались за окнами или лежали, накрывшись мокрыми тряпками у пола.

Алексей, надев маску и сделав боевую проверку, рванул в ближайший корпус с Игорем и Семеном. Они выбивали двери, тащили на руках ослабевших стариков, передавали волонтерам. В одной из комнат, заваленной мебелью у выхода, Алексей нашел хрупкую женщину лет восьмидесяти. Она не кричала, а сидела в кресле, укутанная в платок, и тихо плакала, глядя на пламя за окном.

— Бабушка, пошли! – хрипел он сквозь маску, подхватывая ее на руки. Она была легкой, как перышко.
— Мой Ванечка… там… в дальнем конце… не может ходить… – прошептала она, цепляясь слабыми пальцами за его боевку.

Он передал ее Игорю у выхода и рванул туда, куда она указала. Но время кончилось. Огонь прорвался в корпус через вентиляцию. Волна жара и черного, удушающего дыма отрезала путь к дальним палатам. Слышались хрипы, слабые стуки – но пробиться было физически невозможно. Плавились пластиковые поручни, рушились перегородки. Семен схватил его за плечо, таща назад:

— Алексей! Назад! Рухнет! Мы не пройдем!

Он видел отчаяние в глазах Семена. Чувствовал, как его собственные поврежденные легкие, горели огнем, протестуя против каждой попытки вдохнуть. Он видел лица тех, кто остался там, в дыму. Ванечку. И еще пятерых. Он не успел.

Последствия давили не только физической слабостью (его снова увезли в больницу с приступом), но и градом камней общественного мнения. «Халатность пожарных!» – кричали заголовки. «Не проверили систему оповещения! Медлили!» – вторили комментарии в сети. Началось служебное расследование. Алексей знал – формально вина лежала на администрации Дома, не обеспечившей безопасность. Но знал и другое: он был там. Он видел их глаза. Он не спас.

Внутренний конфликт стал черной дырой, засасывающей все смыслы. Лежа в больничной палате (снова белые стены, снова капельница, снова писк монитора), он смотрел в потолок. В голове крутились кадры: рыжий комочек в кладовке… крики с балкона на Заречной… лицо Максима на фото… Катя в театре… и теперь – плачущая старушка, спасенная, и безмолвные тени в дальнем конце корпуса. Его мантра «Сегодня без потерь» рассыпалась в прах. Ледяная пустота вернулась, но теперь это была не дыра – это был целый ледник, заполнивший все внутри.

— А спасаю ли я людей… – шептал он в полубреду, глядя на тюбик с мазью от ожогов на тумбочке, – …или просто выполняю обязанность? Чисто технически? Потому что больше ничего не умею? Каждый спасенный теперь казался случайностью. Каждая потеря – закономерностью его несовершенства, его запоздалости, его бесполезности. Вера в то, что его шаг вперед что-то меняет, рухнула. Зачем идти, если все равно не успеешь? Зачем дышать, если каждый вдох напоминает о тех, кто задохнулся?

Диалог с врачом (тем самым терапевтом, что советовала ему уйти) был краток. Она пришла проверить его состояние после приступа. Ее взгляд, профессионально-оценчивый, скользнул по листу с показаниями сатурации, по его глазам, в которых читалась не боль, а глубокая, экзистенциальная усталость.

— Петров, – она сказала тихо, без предисловий, глядя ему прямо в глаза. – Ты не обязан спасать всех. Она произнесла это не как утешение, а как медицинский факт. «Никто не обязан. Это физически невозможно. Ты – человек, а не машина. Ты был там. Ты вынес тех, кого смог. Остальное… система, случай, судьба. Не твоя вина.»

Алексей отвернулся к окну. За стеклом был обычный больничный двор, серая осень. Слова врача, логичные и правильные, отскакивали от ледяного панциря внутри. Он не чувствовал облегчения. Чувствовал только невыносимую тяжесть каждого не спасенного вздоха.

— Виктория Петровна… – его голос был хриплым, почти неслышным. Он не смотрел на нее. – …а если я перестану верить, что могу спасти хотя бы одного… что мой шаг вперед имеет смысл… Он сглотнул ком в горле, больно сжимая простыню. «Тогда зачем я здесь? Зачем эта форма? Зачем… все это?»

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и безответный. Врач молчала. Она могла лечить легкие. Могла выписать таблетки от тревоги. Но веру – в себя, в смысл своего пути, в возможность победы над абсурдом смерти и хаосом огня – выписать рецептом было нельзя. Это был пожар души, и Алексей стоял посреди него один на один, чувствуя, как последние опоры рушатся, а ледяная пустота наступает, грозя поглотить его целиком. Он закрыл глаза, видя не пламя Дома «Ветеран», а бесконечную, холодную тьму, где гаснут все маяки.