Серия «Сказка »

Ейный текст они же родимые сгенери... тьфу ты гусиным пером заставил писать. Оно ежели гусиным пером, то втиеватие как -то. Ну вот, слушай сказ о том как в стародавние времена то...

А то что было ли не было то нейросетям этим неведомо. Сказка одним словом. А перед ею присказка должно быть.

Но видно пошло не так как задумано и проекту свернули и на полку. До лучших времён.

Ну или вовсе забыли. Оно известное дело. Как что хорошее придумают, тут же испортит кто норовит. Или под себя перенастроить. Жаба жабе не жаба одним словом коли ежели не понятно.

А то поедет какой проверяющий как по Гоголю писано, мертвых душ проверять, а тут и видать все будет сподручнее...

----

— Позвольте, господа, — подьячий Лаврентьев брезгливо пошевелил пальцем кругляши на столе, — какая же то монета, коли ею в лавке рассчитаться невозможно?

— Монета, милостивый государь, — важно надул щёки советник Крутицын, — есть предмет не для уплаты, а для государственного изъявления. Не то монета, чем платят, а то, чем велено!

— А ежели купец веления того не признаёт?

— Значит, купец умом скудоумен. Или к бунту склонность имеет.

— Оно, конечно, так… — вздохнул Лаврентьев. — Да только за три красные монеты он сапоги с себя снимать не желает, а за три жёлтые — в пояс кланяется и отдаёт.

— Вот и надлежит брать на жёлтые!

— Так где ж их взять-то?

— В казне, ведомо у кого.

— Да в казне шаром покати! Все жёлтые на праздничную иллюминацию да ассамблеи расписаны.

— На то серебро положено.

— Серебро купечество берёт хмуро, с оглядкой. Пахнет, говорит, базаром да чухонским потом.

— А медь?

— Медь-то жалует, да только ежели возами возить. За пару сапог — восемь мешков подавай. Насилу Прохор прёт.

Крутицын нахмурился, почесал гусиным пером в ухе и прищурился:

— А сапоги-то хороши ли?

— Известно, казённые.

— То есть?

— Ну, один левый, другой правый, а голенище внутрях уже знатным подвальным духом подёрнулось и плесенью зацвело.

— Во-от! — победоносно поднял палец советник. — Всё едино и в гармонии! Монета для мелкого люда, сапоги для дворовых, плесень от казны. Система-с! Действует!

— Не сходится, Никифор Фомич, — буркнул подьячий. — Вот эта, скрасна которая, отписана на мосты и сходни. А эта, сзелена — сирым да немощным на пропитание. А как угадать, кто истинно сирый, а кто просто денег алкает?

— По платью судить.

— А ну как сирый в хорошем кафтане придёт?

— Значит, плут и не сирый.

— А приказчик в рванине?

— Стало быть, умышляет чего, переоделся.

— А ежели монета не в те руки попадёт?

— За то указ строгий — карать без милости! Бороду рубить под корень.

— А как у человека и вовсе бороды нет? Баба али иноземец?

Крутицын грозно свёл брови:

— Тогда взыскать с него рублёвую стоимость бороды!

— Живыми деньгами?

— Ими, родимыми.

— В каких же?

Советник опустил взгляд на разложенное богатство, брезгливо понюхал зелёную монету, сморщился и осторожно подвинул её обратно.

— В целевых.

— На какую цель?

— На ту, которую казна укажет.

— А казна откуда узнает?

— Мне поведает.

— А вам кто откроет?

— Государь.

— А государю кто?

Тут оба чиновника разом прикусили языки и уставились в потолок. За дверью скрипнули половицы, кашлянул писарь и робко доложил в щелочку:

— Господа начальство, тут от светлейшего князя Меншикова человек прибыл. Спрашивает, нельзя ли часть зелёных монет с ночлежек на судоверфь переназначить? Очень, говорит, надобно.

— Никак невозможно! — отрезал Лаврентьев.

— Отчего же? — усомнился Крутицын. — Полноте, Лаврентьич.

— Да оттого, что на судоверфи ночлежек отродясь не бывало! Там топорами машут, а не спят.

— А ежели построить?

— Чего построить-то?

— Ночлежки! Прямо у воды. Для сирых и немощных мастеров корабельных.

Лаврентьев почесал затылок:

— Хм… А монеты тогда пустить зелёные?

— Зелёные.

— А бочки под них?

— Известно, казённые.

— А запах?

Крутицын значительно поднял палец вверх и подмигнул: а что запах? Оный для того и нужно чтоб не брали кому ни попадя. Мы ею, монетою и вычислим хапугу то.

Запах, милейший, предписания не имеет. Запах — он у нас в отечество общий. Оттого государством оберегаем и строго засекречен.

А устроили это дело в казначейском дворе неделей раньше. Решили пустить монету цветную, мол, по целевой надобности. Жёлтую подороже — для праздного дела; серебряную — для торговлишки какой мелкой, для базару. Для расчёта с мастеровыми и дворовыми — медь. Всё как и положено быть. Да ещё добавили жёлтую скрасна да сзелена. Ну и на погляд не сильно-то отличается.

Ещё кто-то из халдеев дворцовых такую штуку придумал: запаху добавить. С запахом-то оно шибче будет. Се шарман, красота значит. Может, одеколону у них девать некуда или духов, но на том и порешили. Дорогую духами по сортам начинять, а медь — одеколоном. А скрасна и сзелена — и вовсе секретным составом.

Кликнули немецкого алхимика. Дали наказ монету таким составом делать, как велено. Ну, чего не понять? Перевели, что непонятно. Занялся. Сделал. На отличку всё, комар носа не сунет. Секрет, одним словом. Засыпали в бочонки, на баржу и отгрузили, куда кому там надо по распорядку. Глашатаев на базар пустили купцам читать наказ: монету сзелена и скрасна в оборот не брать. Всё одно что фальшивая теперь. А кто зело возьмёт — тому бороду рубить. И всё.

Бочонок Прохор Петрович поднять-то кое-как смог, на закорки взял, а тащить не может. Ноги дрожат. Тяжёленький оказался, а с виду не скажешь. Словно шесть пудов сразу навесили. Оборотился — чуть не упал. Бочечка наземь. Донышко верхнее вон. Приказчик тут как тут. Кнутовищем замахнулся, да углядел что-то внутрях — ворчать перестал.

— Ты, Прохор, иди себе, полежи в тенёчке, — говорит приказчик, — я тут сам.

Глаза горят алчно. Руки трясутся.

— Иди, иди, Прохор, кому велено. Из бочонка, правда, говнецом попахивает, но то ничо, ничо, — приговаривает приказчик, — запах выветрится. Слышь, Прохор, не от тебя ли говнецом напахнуло?

Смеётся приказчик, зубы кажет гнилые, пузо вперёд, картуз съехал набок. Кнут бросил. В мешок что-то складывает, зубом поцыкивает. Оглянулся: не видал ли кто? Со вздохом обратно донышко и обруч приладил. Гладко вроде. Кликнул Сёмку, тот помоложе:

— Кати эвон бочку-то с пристани. Да аккуратнее смотри, подлец чай, казённое. Не украли.

А Прохору что. Дали отдохнуть — и ладно. Махры табачку нацедил чутка, козью ножку скрутил — и вся недолга. Спина вот только… Эх, немощь, немощь. Пора, видно, на тот свет. Да как семью бросить? Копейка, слышь-ка, невелика размером, а всё ж таки приказчик — хороший мужик. Всё со смешком да тычком, но платит иногда сверхурочные. А так и ничего вроде. Жить можно. На хлеб, гляди-ка, вот и наскребём. Да.

Видел Прохор, как лихо подкатила четвёрка вороных. Карету не то дилижанс какой чёрный, лакированный видал. Как холуи в ливреях поскакивали с задка кареты-то. За три бочонка, рядком сложенные, ухватились — и в карету. Молча, деловито так. Как один: рослые, холёные. Букли белые, перчаточки… А говнецом всё одно попахивает. Ну что поделать. Отхожее место видать.

А приказчик мешок понадёжней припрятал. Рад-радёхонек. Чай, не пропадём с таким товаром-то. Чай, везде примут. Не пахнут. Отмоем, велика ли напасть.

— Алексашка Меншиков! — позвал Пётр. — Почему ты такой плут и вор?

Меншиков в то время о чём-то тихо беседовал с какой-то приживалкой — красивой, томной девицей. Держал её за бедро, норовил лобызать в губы, та, впрочем, не давалась и игриво устранялась.

— Поди сюда, плут! — рассвирипел царь Пётр. — Слышь?! Забыл, как пирожками торговал?

Алексашка Меншиков встрепенулся, залебезил перед Петром:

— Я ж для дела, царь-государь. Как есть для дела.

— Для какого ещё дела?! Ты почто, сукин кот, два бочонка меченого золота увёл?

— Как меченого? — удивился Меншиков. — Мне же порты строить чем прикажете, мин херц? Я же не для себя взял, а для судоверфи. Новую заложили.

Пётр подошёл ближе, принюхался — а от Алексашки, хоть и духами заморскими прыскан, всё одно «секретным составом» отхожего места потягивает.

— Почто не спросил вначале?! — рявкнул царь.

Да как размахнётся — и в лоб, а следом и по роже сукровичной съездил, зубы чуть не выставил. Меншиков на колени пал, плачет, сапоги царские целует: «Виноват, мин херц, попутал лукавый!» Пётр плюнул, дубиной своей знаменитой для верности вдоль хребта вытянул и отпустил покамест — казённую судоверфь достраивать, да под личным присмотром.

Царь Пётр отходчив, как и на руку быстр. Пошумел-пошумел и как ни в чём ни бывало к делу. Говорит:

— Алексашка, бочки эти верни, под расписку другие возьмёшь. Эти для другого дела.

Меншикову что? Привычно. Девицу под локоток — и был таков. Что ему меченое золотишко, у него поболе припрятано. Да и верно: деньги нужны то и дело. Там-сям, тут умаслишь, там прикупишь. Везде деньги нарасхват. Только начни звенеть монетой, тут же плуты тут как тут: «Что изволите? Куда сбегать, что заказать?» Свитками со списками, чего надобно, вон весь стол завален. Сиди разбирайся, где плут, а где нет. Всё считать надобно.

Вдруг остановился, прижал девицу к колонне:

— Читать-писать можешь?

Та глазами хлоп-хлоп. Кто её учил, кроме как принуждению? В любовных утехах сильна передком, но ничего.

— Ничего, — говорит Алексашка, — ничего. Сподобился же я счёт выучить. Сам займусь после с тобой. Мне помощница будет сподручнее. Эти-то плуты так и норовят обмануть. А мне ответ перед Петром держать.

С монетами вообще хитро вышло. Скрасна — на строительство всякое, типа мостов да сходен, или что обветшало в каменном. А сзелена — на домы-ночлежки да на кормёжку-одёжку сирым и немощным. Так-то. Бумаги с инструкциями разослали куда надо и ждут. А за попавшую в нецелевое пользование ловить сказано — шпионов наставили, городовым наказали следить за всем этим. Ну и всё.

Первым, конечно, приказчика выловили. Потому как с мешком прямо в контору попёрся, там его сходу и схватили за бороду:

— Указывай, стервец, кто дал?

Молчит. Позвали за лекарем-костоправом, чтобы мослы повыворачивал. Ожил, поганка, повинился:

— Не вели казнить, — говорит, — бес попутал.

Ну что делать. На каменоломню его, в Сибирь. Невелика птица. Сибирь всегда таким рада.