История не моя, не буду брать себе чужие лавры. Рассказал один человек, по имени Григорий Л. Человек малознакомый, но рассказ его потряс меня до глубины души. Вот что он рассказал: «Проснулся я еще до будильника, на самом рассвете. В окне серело, а где-то за городом, если всмотреться в бледнеющее небо, еще теплились редкие звезды. Я лежал, слушал свое дыхание и вдруг поймал себя на странной, очень тихой мысли: мне сегодня исполнилось ровно тридцать четыре. (Не правда, тут он приврал. Я знал что он на самом деле гораздо старше)

Это если посчитать — триста тысяч часов за спиной. А над головой, под этим утренним простором, крутятся триста тысяч планет. Не устает ли Тот, кто за всем этим следит, кто раз за разом запускает этот маховик, кто не дает звездам падать, а нам — сходить с ума? Но каждый раз, открывая глаза на рассвете, когда воздух еще холодный, а мир кажется удивительно чистым, я понимаю одну простую вещь: черт возьми, как же здорово всё-таки жить.

Я тихо поднялся, стараясь не разбудить ее, и вышел на кухню.

Вчера был тот самый день. Самый лучший день за последний год, а может, и за всю жизнь. Она приехала вечером, и нам обоим было настолько хорошо, что ни о каком отъезде не могло быть и речи. Ехать ночью по трассе не хотелось — да и к чему эта суета, когда время словно остановилось, а мы просто были вместе? Мы пробыли так до самого утра, разговаривая шепотом, чтобы не спугнуть эту хрупкую гармонию.

Но вот сейчас, на кухне, уже заварился кофе, и она молча складывает свои вещи в небольшую дорожную сумку. Пришла пора. Работа, дела, чужие города, обязательства. Я смотрю на ее спину и думаю: «Ну и ладно. Будь». Без обид, без драм и разбитых чашек. Просто — будь. Счастливой там, где тебя сейчас ждут.

Я прислонился к косяку двери и смотрел, как она ищет зарядку для телефона. Мир вокруг давно сошел с ума. Что-то очень важное, настоящее, давно вышло из моды. Люди теперь живут согласно каким-то жестоким законам джунглей: мы всё вгрызаемся в этот мир, требуем от него своего, рвем и метаем, будто рыба-пила. Карьера, успех, потребление, бешеный ритм.

А что остается в сухом остатке? Только эта тонкая, почти невидимая нить, которая тянется от меня к ней, через сотни километров и чужие часовые пояса. Я смотрю на нее и пытаюсь вспомнить, как по-русски назвать это чувство, эту светлую грусть расставания и абсолютное тепло внутри. Память предательски молчит, слово застряло где-то на кончике языка, выветрилось из повседневной суеты. Но я точно знаю, как это будет по-грузински.

სიყვარული (друг написал на салфетке и сказал что-то типа ‘сикварули’)

Она накинула пальто, чмокнула меня в щеку — легко, как будто мы просто расстались до вечера, хотя я знаю, что увидимся мы не скоро.

— Такси у подъезда, — сказала она, поправляя шарф.

— Доброго пути. Напиши, как доедешь.

Самый лучший день заходил вчера. Он остался там, в вчерашнем вечере, в тишине, которую не хотелось нарушать. Но пришло утро, и она собралась в путь.

Я вышел на крыльцо, провожая взглядом удаляющуюся машину. Утренний воздух колко ударил в легкие. Я улыбнулся, глядя в серое, но уже светлеющее небо.

Ну и ладно.

Будь.»