Текущее
Отозвали шпионов, собкоров, детей, послов; только террористы и пастухи.
В этот город больше не возят слов, мы беспомощны и тихи -
Собираем крошки из-под столов на проклятия и стихи.
Те, кто раньше вроде как нас стерёг - производят стрельбу и ложь;
Лица вспарывает ухмылками поперёк, обливает их потом сплошь.
Выменяй ружье на пару своих серёг и сиди говори "ну что ж";
Смерть - неверная баба: прогнал и проклял, страдать обрёк,
А хотеть и ждать не перестаешь.
Лето в оккупации - жарит так, что исходишь на соль и жир.
Я последний козырь для контратак, зазевавшийся пассажир -
Чемодан поставлю в углу, и враг вывернется мякотью, как инжир;
Слов не возят, а я на ветер их, как табак, я главарь молодых транжир.
Слов не возят, блокада, дикторов новостей учат всхлипывать и мычать.
В сто полос без текста клеймит властей наша доблестная печать.
В наших житиях, исполненных поздних вставок, из всех частей будут эту особой звездочкой помечать -
Мол, "совсем не могли молчать".
Раздают по картам, по десять в сутки, и то не всем -
"Как дела", "не грусти", "люблю"; мне не нужно, я это все не ем,
Я едва это все терплю. Я взяла бы "к черту" и "мне не надо чужих проблем",
А еще "все шансы равны нулю".
Бросили один на один с войной, наказали быть начеку.
Теперь все, что было когда-то мной,
Спит не раздеваясь, пьет из горла и грызет щеку.
И не знаешь, к кому тащиться такой смурной -
К психотерапевту или гробовщику.
Дорогой товарищ Небесный Вождь, утолитель духовных жажд.
Ниспошли нам, пожалуйста, мир и дождь, да, и хлеб наш насущный даждь.
Я служу здесь осени тридцать две, я стараюсь глядеть добрей.
Если хочешь пыточную в голове -
Не в моей.
© Вера Полозкова*
* - вроде бы как хороший человек иноагент, надо указать.
