Текущее⁠⁠

Отозвали шпионов, собкоров, детей, послов; только террористы и пастухи.

В этот город больше не возят слов, мы беспомощны и тихи -

Собираем крошки из-под столов на проклятия и стихи.

Те, кто раньше вроде как нас стерёг - производят стрельбу и ложь;

Лица вспарывает ухмылками поперёк, обливает их потом сплошь.

Выменяй ружье на пару своих серёг и сиди говори "ну что ж";

Смерть - неверная баба: прогнал и проклял, страдать обрёк,

А хотеть и ждать не перестаешь.

Лето в оккупации - жарит так, что исходишь на соль и жир.

Я последний козырь для контратак, зазевавшийся пассажир -

Чемодан поставлю в углу, и враг вывернется мякотью, как инжир;

Слов не возят, а я на ветер их, как табак, я главарь молодых транжир.

Слов не возят, блокада, дикторов новостей учат всхлипывать и мычать.

В сто полос без текста клеймит властей наша доблестная печать.

В наших житиях, исполненных поздних вставок, из всех частей будут эту особой звездочкой помечать -

Мол, "совсем не могли молчать".

Раздают по картам, по десять в сутки, и то не всем -

"Как дела", "не грусти", "люблю"; мне не нужно, я это все не ем,

Я едва это все терплю. Я взяла бы "к черту" и "мне не надо чужих проблем",

А еще "все шансы равны нулю".

Бросили один на один с войной, наказали быть начеку.

Теперь все, что было когда-то мной,

Спит не раздеваясь, пьет из горла и грызет щеку.

И не знаешь, к кому тащиться такой смурной -

К психотерапевту или гробовщику.

Дорогой товарищ Небесный Вождь, утолитель духовных жажд.

Ниспошли нам, пожалуйста, мир и дождь, да, и хлеб наш насущный даждь.

Я служу здесь осени тридцать две, я стараюсь глядеть добрей.

Если хочешь пыточную в голове -

Не в моей.

© Вера Полозкова*

* - вроде бы как хороший человек иноагент, надо указать.