Zelionyi

Жили мы военном городке.

Пятый этаж пятиэтажного же дома. Мне было лет 7-8, когда к нам на площадку заселился Кот. Кот именно с большой буквы, потому что был горд и великолепен, не смотря на свою явно дворовую родословную. Густого чёрного цвета, только передние лапки и чуть чуть-чуть манишка на груди белого цвета. Рослый, мощный и поджарый, веса в нём было килограмм восемь.

Кот заселился на площадку, никому не мешал, днём подрёмывал на нашем дверном коврике, под вечер исчезал. Мы потихоньку подкармливали Кота и соседи были не против, поэтому он чувствовал себя вполне спокойно.

Естественно мне захотелось, что бы это великолепие жило у нас дома. Естественно родители были против, но я приступил к их обработке, заключавшийся в основном в нытье из разряда «хочу кота».

И первой не выдержала конечно же мама и , с формулировкой «сам за ним смотреть будешь», мне дали добро на переселение животного с площадки.

Кот, которого никто и никогда никуда не приглашал, к открытой двери отнёсся с недоверием. Не помню как, видимо сооблазнённый какой то вкусняшкой, он всё таки был передислоцирован в квартиру.

Практически целый день ушёл на обследование нового жилья и первичную притирку. К припасённому ящику с песком Кот отнёсся брезгливо и лишь потряс лапами, выражая своё недоумение.

Когда наступил вечер,и я подготовился к демонстрации родителям котячей благосклонности, Кот свалил.

Просто сел возле входной двери и стал орать, чуть ли не тыкая в неё лапой, давая понять мне, что свободолюбив безмерно. Я расстроился, но кота выпустил, втихаря пустив слезу.

Утром он вернулся. Поскрёб в закрытую дверь и вошёл как ни в чём не бывало, как будто жил здесь всю жизнь.

Так и повелось. Днём мирное обывательское существование с двуногими, ночью подвальные разборки с конкурентами и крысами.

Я назвал кота Леопольдом, придумав наверное самое неподходящее имя для этого создания. Он на него естественно не стал откликаться, но во мне увидел если не друга, то родственную душу. С остальными домочадцами был вежлив и холоден, но гладиться давался всегда.

И вот настало время летних каникул и родительских отпусков. У родителей отпуск был длинный, около двух месяцев. Нас с братом на всё лето отправляли в Сибирь. Встал вопрос, что делать с Котом?

Отец решил завезти его к себе в часть и сдать на попечение лаборанткам, благо они были не против.

Военная часть находилась километрах в пятнадцати от городка и Леопольд был туда благополучно сплавлен до конца отпусков и каникул.

А лето для нас пронеслось очень быстро, про кота вспоминали, но довольно редко, так как о его обустройстве не беспокоились.

Вернувшись домой обнаружили редкостное безобразие: дверь, обшитая по тогдашней моде дермантином, была изодрана в клочья, начиная от глазка и до самого низа. Лохмотьями торчали куски ватина.

Отец конечно обматерил неизвестных хулиганов и начал изыскивать новую обивку, на этом вроде бы и успокоившись.

Вечером... А вечером со стороны двери снова послышались звуки раздираемой обивки. Взбешённый такой наглостью отец распахнул дверь , а там...

Удивлённый исчезновением препятствия, в квартиру впал Кот. Оглядев недобрые лица родителей, кот увидел меня и бросился мне на шею. Без преувеличения. Он стоял на задних лапах, почти одного со мной роста и обнимал передними лапами меня за шею, прижавшись мордой к щеке. Мама резревелась от умиления, даже отец прятал глаза, про меня и говорить было нечего. Дверное безобразие коту простили, полакомили котлетой, и стали дальше жить дружно.

Да, как оказалось, на работе у отца Лёва пробыл не больше часа, сбежав от любвеобильных сотрудниц от греха подальше. Нашёл дорогу домой и два месяца регулярно ходил проверять на прочность наши двери.

Ну и в качестве эпилога. Отцу пришло распоряжение о переводе в Казахстан и кота он брать с собой категорически отказался.

Мы его пристроили к друзьям семьи, у которых кстати жил сурок Яшка. Зная свободолюбивый нрав Леопольда, на улицу его больше не выпускали. Из писем мы узнали, что он подружился с сурком и они вдвоем третировали население квартиры, благо Яшка тоже был сурового нрава. А Кот научился ходить в унитаз, и это видимо было самым большим поражением для его мужского самолюбия.

Вот такое замечательное создание и самый лучший друг были в моей жизни.

Служил я как то в армии. Не то чтобы жалуюсь, тогда бы это был один из самых коротких рассказов. Служил достойно, не прислуживался, за что схлопотал отпуск от щедрот командирских. Надо сказать, дело было на крейнем Советском севере плавно уже переходящим в чисто Российский. Уезжая, был напутствован сослуживцами различными возжеланиями. Возжелали многое, и список пришлось жесточайшим образом корректировать в сторону благоразумности. А жили мы тогда довольно неплохо, относительно остальной разваливающейся постсоветской армии, поскольку север кормили, по привычке видимо, хорошо. Из недостатков было большое изобилие консервированной продукции и практически полное отсутствие алкогольного выбора. Спирт был и новогодним напитком, и валютой, и антиобледенительной составляющей самолётных систем, откуда собственно в основном и добывался, ушлыми товарищами прапорщиками. Хотя , собственно прапорщик рождён таким, иначе он не носил бы это гордое звание недоофицера. Спирт таскали бочками, вёдрами и грелками. Разводили и пили чистым. Меняли на консервы, рыбу и рога. И в этом алкогольном изобилии многим гурманам не хватало забытого гражданского вкуса прокисшего винограда по странным обстоятельствам называемого портвейном. Португальские виноделы были бы удивлены, что сей напиток носит такое же гордое название, как и их продукт. Вот этого щемяще-ностальгического вкуса и не хватило для полного счастья избалованным крепкими сортами древесно-картофельного производства военнослужащим. С формулировкой «сколько утащишь» был спонсирован и вытолкан в сторону аэродрома. Отпуск ничем не запомнился, поэтому этот эпизод пропущу , как не имеющий к делу отношения. В столице затарился согласно составленному меню и отбыл отдавать остатки долга перед разваливавшейся Родиной. Всё было замечательно, не считая 9 часов полёта в пропахшей оленеводами стопетдесятчетвёртой тушке. По прилёту, не найдя попутных нарт до военного городка, потащил неподъёмный спецзаказ в гору, к теплу, в родную казарму. И надо же так было случиться, уже на подходе к казарменному бараку издалека завидел комбата, который суровым орлиным взором поглядывал в мою сторону. А я такой с торбой забитой плодово-выгодными огетушителями. Пока тень казармы прикрыла мою оборзевшую тушку, я принял решение избавится от компромата и позапихивал бутылки в сугроб. С лучезарной улыбкой поприветствовал обнюхавшего меня комбата, доложил о прибытии и получил отеческое наставление отдыхать, но аккуратно, зашёл в казарму. Завидев отпускника с пустыми руками, казарменный бомонд обиженно притих. Только немой укор читался в голодных глазах, жаждавших вспомнить забытый вкус гражданской жизни. Предвосхищая возможные негативные последствия для физического состояния своего организма, я поспешил объяснится с начавшими звереть коллегами, с которыми, после переговоров, решили не форсировать события и выждать наступления вечера, когда уставшие приносить пользу государству офицеры разбредутся по домам. Ожидание было тягостным, изредка перибивалось звуками капающей слюны и постанываниями изнемогающих военных. Когда последний трудоголик отбыл в сторону дома мы проинструктировали дневального и , объяснив диспозицию стратегического запаса, замерли в ожидании. Дневальный вернулся нескоро. Пустой. Я опять заметил косые взгляды в свою сторону, поэтому потопал на добычу сам. Сугроб, надо сказать, начинался от крыши казармы и был немаленьким. Уже вдвоём мы начали исследовать то место, где по идее находились бутылки. Ничего не было. Совсем. Мурашки, размером с мышь начали медленно заползать за шиворот, когда я представил реакцию озабоченных военных, у которых отняли последнюю надежду на справедливое вознаграждение. Скрепя сердце вернулись в казарму и объяснили ситуацию. Как ни странно, народ отнёсся с пониманием и решил выделить целую молодёжную команду с лопатами на поиски. Мне пришлось гордо возглавить команду духов. Сорок минут поисков на пятидесятиградусном морозе всё таки привели экспедицию к успеху , и весь пропавший портвейн был найден возле казарменного фундамента, поскольку нагретые в самолёте бутылки , засунутые под углом в сугроб, быстренько протаяли согласно закона притяжения. При внимательном рассмотрении оказалось, что портвейн не был заполярным вариантом и замёрз, расколов большинство бутылок и представ пред нами в нежно розовом неглиже. После транспортировки в казарму, повеселевший народ начал дружно почёсывать репы, размышляя над способами употребления заиндевевшей продукции. Самые нетерпеливые уже похрустывали розовым мороженным, недоверчиво облизываясь. Остальное богатство собрали в тазик и пошли готовить глинтвейн. Бырло долго сопротивлялось, не желая возвращаться к исходному состоянию, но озверевшие военные были настойчивы. И вот он наступил, этот момент, когда продукт стал жидкостью и начал источать аромат, знакомый с детства каждому нормальному гражданину. Причмокивая от предвкушения , мы потянулись с армейскими кружками за лакомством... Портвейна не было. Пройдя нелёгкое испытание глубокой заморозкой восхитительный креплёный напиток превратился в обыкновенный компот, куда то дев свою алкогольную составляющюю. Градусы восстанавливали самым доступным способом - достали из загашника спирт . Конечный продукт получился восхитительным. Южный оттенок вкуса придавал спиртовой основе благородную изюминку. Тазик рассосался за мгновения. А утром старшина задумчиво чесал затылок, в изумлении обнаружив исчезнувший сугроб и трещины в фундаменте казармы, которые были десятилетиями скрыты под толстым слоем снежного покрова.