MichelleMourne

Я снова маленький, надо мной возвышаются дома, деревья-великаны.
В глазах виднеется лучик солнца,
глаза,полные надежды.
А я снова тянусь к звёздам,мама!
Ты веришь в меня,мама? Мама, я дотянусь! — говорил маленький светлый мальчишка с золотом в кудрях.

В ответ — молчание, её мягкие тёплые руки гладят меня по лицу. Мы сидим на паркете, а нас ласкает весенний ветер в комнате с нежными обоями в цветок.
Я тонул в нежности ласковых маменькиных рук.
В двухкомнатной квартире только мы одни,а над нами высоко возвышаются потолки.

Но в холодный зимний день
вокруг меня— серые, мрачные стены,
ободранные обои,тишина.
Передо мною ты,вся такая же, как раньше, но, увы, — теперь холоднее льда.
Слёзы ручьём текли по щекам.
Моё молчание хранит дом.
Я вижу звёзды в ночи,они так манят:
«Мама,посмотри же на меня!»
Её глаза давно закатились под веки.
«О,мама... Я знаю, ты дышишь, слышишь и видишь меня», — всхлипывал мальчик, но радость всё равно была в его глазах.

«Один шаг — и я свободен, один шаг во мрак, покой и тьму. Туда, где время не имеет смысла, туда, где ты не мертва», —
говорил он,стоя на краю.
Теперь он был совершенно один.

Но в какой-то момент в жизни я вновь услышал тот родной голос, но тот уже не благосклонен ко мне. «Он говорил мне: «Ты виноват в её смерти! Ты её убил. Твои руки запятнаны грехом!» Она кричала до рассвета, а ты лишь смотрел на это! Ты в этом виновен».

В ушах звучали только крики когда-то бывшей моей совести. После этого, в прекрасной своей юности, я раскрасил в краски десятки холстов; будучи в сером унынии мира, я рисовал с прекрасной натуры, вдыхая белую смерть, что делала мир на мгновения ярче.
Я помню своего знакомого из трактира.
Он был хорошим человеком.«Он — художник, он — поэт, с русым золотом кудрей, глазами серыми, как небо, такой красивый — словно ангел.
С кем было так приятно выпить.
Но при каждой встрече он всегда отчего-то не смотрел людям в глаза.Словно чего-то боялся или вовсе того не желал».

И вот однажды беда пришла, смутила разум. В бреду внезапно погряз он.
У него не было любимых,у него не было друзей.
Но у него была поддержка
в виде голосов в ушах и мыслях,
что говорили в утешение
в пустой квартирной тишине:
«Все эти пьяницы глупы,и в них нет ничего святого».

Вся моя жизнь, как пустой холст,
пропитана была тоскою.
Там было пусто,некого.
Ни ярких красок,и не лиц.
Лишь вечно серые пейзажи,а вместо лиц у всех людей — разводы акварели.
И было б это не столь важным,если б было у меня богатство мира!
Хотя...
Отнюдь не богатство делает людей счастливых.
Да,у них всё, но при этом кто они?
Они— пустышки без души, и где они сейчас?
Все люди слепы,лишь я, лишь мне суждено видеть грязь.
И чтобы не видеть всё это уродство,принимал белую смерть.

Пока не повстречал её.
Ту,что всё вмиг раскрасила в краски.
Та,чьё лицо я видел лишь однажды,
как яркий,мимолётный сон-мираж,
что забывается наутро.
Но не она!
В её глазах сияли звёзды,в моих же — лишь ночная мгла.
О,эти глаза были прекрасны!
Я видел их,я их желал.

Она была лучом, что освещал мне путь далёкий.
Я рисовал её,я видел
все её нежные черты,её изящные изгибы.
Но лишь лицо мне было неизвестно,я искал, пытаясь вспомнить прекрасные черты лица,
что так приятны были мне.
Все стены— лишь в её портретах.
Я грезил,я мечтал о ней.
Она— мой господь, мой пророк.
Лишь она говорит,что мне делать.

Но, рассказав знакомым в трактире, я услышал лишь смех: «Чокнутый гений! Нажрался таблеток — и нет просветления!»
Но он в протест им восклицал:
«Вы все безумны,смеясь надо мной?
Не видите вы,что я — другой!
В пустых глазах ваших— лишь мрак и тлен,
А я творю,превозмогая день!»

Он кричал, разрывая тишину:
«Вы пропили свой дар,свою весну!
Ваши кисти давно уж не поют,
А я в бреду красоту нахожу!»

«Ваши шутки — как яд для души,
Ваши смехи— как капли в тиши.
Я один вижу краски миров,
Где вы все— лишь кусков набор».

«Да вы все пьяницы, не больше,
Что пропили весь свой талант!
Вы все— бездушные твари, погрязшие в грехе!»

И в тот момент все понимали, что вовсе это не любовь, что, может, это лишь виденье.
Он пил,не ел, не спал, не жил —
весь мир в стекле разбитом был.

Я вырывал русые кудри клочьями
и проводил время лишь во сне.
Ведь жизнь в грёзах так мила,где есть она, где нет проблем и прочего!
Он дрожал,как осина, хихикая звонко,
а его зрачки были как две луны.
И в один вечер голоса художнику всё шептали,шептали, шептали без умолку:
«Пора,пора, пора уже, давай же, сделай это!
Открой глаза своим рукам,
пусть прольётся лучик света.
И прольётся он на пол,и осветит всё ярко, и ты наконец получишь, что хочешь!»
Он взял в руки острый осколок стекла из разбитого на полу зеркала,
и наконец открылись глаза,и пролился свет яркий прямо на пол.
И глаза уж на это смотрели,смотрели, смотрели и смотрят.
Вдруг замолчали голоса в голове,но потом завопили так громко...

Отчего он упал и уже не вставал, и веки его тяжелели.
Но вдруг тело словно налилось теплом,словно он оказался в тех родных и тёплых объятьях.
И зазвучал тот голос,приятный ушам, что когда-то раньше он слышал:

«Вот же глупец, как же так можно было себя погубить!»
Перед глазами возник силуэт человека,такого красивого и родного, с тёмно-каштановыми, чуть вьющимися на концах волосами.
«И всё же,ты был вроде не слеп и даже так меня за деву принял. Меня — своего лучшего друга!»
Даже с этими словами он всё ещё держал меня в своих руках.
Его рука сдавила горло,но кричать не хотелось и куда-то бежать.
Но ведь для чего?Куда? И зачем?
«Теперь ты доволен тем,что ты сделал?
Теперь ты не личность,теперь ты лишь отблеск в памяти чьей-то.
—А должен ли?..
Я всегда был обузой для этого мира...»

Он лежал на паркете.
И в тот момент,когда казалось — конец,
когда кровь стекала на старый паркет,
когда мир уже начал терять свой венец,
вдруг время замедлило свой бег и рассвет...

Вены вскрыты, кровь стекает струйкой,
Мир вокруг теряет все цвета.
«Наконец-то я найду покой свой»,—
Думал он,встречая темноту.

Но сознание вдруг вернулось болью,
И реальность хлестнула по лицу.
Тихий шёпот друга из былого:
«Ты не прав,нельзя так, не спеши!»

Руки в крови, бинты не помогают,
Боль пронзает тело насквозь.
«Лучше б умер…»— мысли одолевают,
Но голос друга вновь:«Не брось!»

Стены давят, потолок качается,
В венах— свинцовая усталость.
«Всё напрасно…»— разум угасает,
Но призрак друга не отступает.

«Помнишь, как мы мечтали вместе?
Как я верил в твой талант?
А теперь ты выбрал эту месть,
Предал всё,что мы когда-то создавали?»

Рваные раны, липкая агония,
Жизнь уходит сквозь пальцы прочь.
«Я не хочу…»— шепчет он уныло,
Но голос твердит:«Встань, ты — мощь!»

В зеркале — бледное отражение,
На руках— следы былого выбора.
«Лучше б умер…»— последняя попытка,
Но друг не даёт упасть в бездну снова.

«Ты жив, и это — твой второй шанс.
Не предавай свой дар,не рви.
Я здесь,хоть и не вижу глаз,
Но знаю— ты ещё пойдёшь вперёд».

И пусть в жилах — боль и сожаление,
И пусть разум полон тьмы.
Но голос друга— словно спасение,
Что не даёт уйти в глухую ночь.