Нынче в таверне Иеремия Бакстер рассказал нам, что вчера на лесозаготовки напал одичалый человек, обезумевший от Горячки. Он даже успел укусить Мэтью Бриджеса, прежде чем его прикончили. Тогда остальные связали бедного Мэтью по рукам и ногам, свернули лагерь и бросили его на произвол судьбы. Страшное дело, говорил Иеремия, да иначе было нельзя: никому из пораженных Горячкой не дозволено возвращаться в Андерсонсбург. Таких изгоняют в дикие леса, как в древности прокаженных.
Иеремия, надо сказать, человек беспокойный и известный мастер плести небылицы. К тому же Горячки в здешних краях не видывали без малого два года. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что все это правда: нынче пополудни мэр Роудс объявил с церковного крыльца, что лесозаготовки и в самом деле будут брошены вместе со всеми припасами — из страха, что к ним пристала Горячка. Поднялся страшный шум, ведь многие остались без работы. Но вот что странно: никто из тех, кто был вчера в лагере, в этой сумятице не участвовал (а один из них, Роберт Бейкер, тот самый, что, говорят, и убил нападавшего, даже не явился на сход!). Кажется, я знаю почему. Как ни жаль им заработка, ни один из этих людей не хочет туда возвращаться. Я бы тоже не захотел. Только не теперь, когда поблизости рыщет Горячка, и не тогда, когда дома у меня жена, о которой надобно заботиться.
Вчера к вечеру разнесся слух, что Мэтью Бриджес был не единственным, кого укусили на лесозаготовках, как сообщалось поначалу. Многие теперь подозревали, что Роберт Бейкер скрывает укус: на обратном пути из лагеря он вел себя странно и не явился на городской сход. Поначалу я отнесся к этим пересудам с недоверием. Я заметил, что не вижу ровно ничего подозрительного в том, что Роберт — которому пришлось убить человека и бросить на смерть друга, который затем лишился куска хлеба, а теперь еще и слышит, как назойливые соседи ставят под сомнение его честь, и все это меньше чем за сутки, — пожелал ненадолго уединиться.
Но я остался в меньшинстве. Жители нашего города до крайности встревожены дикими слухами о возвращении Горячки и, похоже, находят редкое утешение, слушая этого мерзавца Старину Мосла — самую гнусную скотину во всем Андерсонсбурге. Мосол любит бить себя в грудь и похваляться, взгромоздясь на стол в таверне, что самолично очистит город от Мора, — только дайте ему людей и средства.
Вчера вечером Мосол собрал небольшой отряд, чтобы наведаться к Роберту. Я был уверен, что они убьют его без суда, если найдут больным. Потому мы с Дэвидом Куком и вызвались пойти с ними — соблюсти порядок. Мы с Дэвидом держимся в этом деле одного мнения: нас одинаково выводят из себя здешние пугливые обыватели, которые так скоры на жестокость, едва потревожат их покой. Но мы люди не безрассудные. И, увы, в этот раз мы оба ошиблись.
Мы начали подозревать, что дело и вправду неладно, когда, подходя к дому Роберта, почуяли гнилостный смрад, а изнутри не доносилось ни звука, кроме жужжания мух. Мы постучали дважды — ответа не было. Тогда мы зажали носы платками, и Мосол высадил дверь своим огромным лесорубским топором. Запах тлена ударил нам в лицо и остановил, как стена. А там, на длинной дубовой балке, висел бедный Роберт, наполовину сгнивший, и на правой руке у него явственно виднелся след укуса.
Мы не в силах были вынести ни смрада, ни этого зрелища и тотчас ушли.
Мэр Роудс под нажимом горожан и опасаясь бунта согласился привести к присяге Старину Мосла и обычную свору головорезов, что ходит за ним по пятам. Теперь они вольны патрулировать улицы и расправляться с любым случаем Горячки, какой обнаружат, — а что именно считать таким случаем, полагаю, тоже решать им. Неудивительно, что за считанные часы они обвинили чуть ли не пол-Андерсонсбурга в том, что те скрывают заразу — свою собственную или своих близких, — и все без всяких доказательств! Боюсь, это лишь вопрос времени, когда эти безрассудные люди кого-нибудь покалечат или сожгут заживо. Мосол ведь убежден, что Горячка есть бесовская одержимость, и изгнание почитает полумерой. Он твердит, что лишь огонь может очистить от недуга и тело, и душу, дабы Зараженный не лишился места в Раю прежде смерти. Я слишком давно знаю этого седовласого верзилу, чтобы поверить, будто он говорит это в шутку.
Все дурные вести последнего времени накрыли Андерсонсбург черной тучей. Люди в великом смятении. Они занимаются своими делами в угрюмом молчании и снуют туда-сюда торопливо — так взбегают по лестнице в спальню, погасив внизу свет. Они перестали доверять друг другу и бросают тревожные взгляды через луг, на леса на западе, словно ожидая увидеть, как из-под тени деревьев на них плотоядно глядят бледно-красные глаза Зараженных. И страхи эти не вовсе беспочвенны.
Ночью, когда садится солнце и все затихает, в лесу и вправду можно различить тени странных фигур или услышать оттуда странные звуки. Там хрюканье и рычание, долгие, жуткие вопли и даже звуки, лишь самую малость нечеловеческие, — но это замечаешь, только если вдуматься. Я слышал взрывы чего-то вроде смеха — полусмех, и нечто почти похожее на слова, но не совсем, — полуслова, и часто одно и то же повторялось много раз подряд.
Нынче вечером, торопясь домой с работы у портного, я увидел доктора Гилберта: он стоял на краю поля совсем один, смотрел на лес и с удовольствием прислушивался к воплям, вою и полусловам Зараженных. Верно, он единственный человек в Андерсонсбурге, в ком эта новая вспышка Горячки возбуждает больше любопытства, чем страха. Я остановился и спросил его, что могут означать эти голоса.
— Языка они не разумеют, но, по-видимому, какое-то время после заражения сохраняют телесную память о речи, — сказал он, не отрывая глаз от деревьев. — Мне думается, всякий уголок рассудка, еще не тронутый Мором, силится вспомнить, каким был человек, пока все не угасло. Вот они и цепляются за то, что почти стало словами, сами не зная зачем. Ужасно грустно, не правда ли, Пол?
— Да, — сказал я. — Пожалуй, что так.
Прошлой ночью мне приснился скверный сон. Будто я один на улице в полдень, хожу по обычным своим делам, и вдруг замечаю, что тени вокруг движутся слишком уж быстро. Я поднял глаза и увидел, как яркое полуденное солнце стремительно катится по небу, из белого делается желтым, потом кроваво-красным и ускользает за деревья, будто прячется от какой-то угрозы. И вот я уже один посреди глухой ночи. Тогда я поглядел на лес на западе и увидел там дикого вида человека, нагого и неподвижного, стоящего на опушке. Подбородок и горло его были черны от крови, и его дикие красные глаза блеснули в лунном свете, остановившись на мне.
— Пол, — прошептал он. И хотя говорил он тихо и издалека, я каким-то образом слышал его так, словно он стоял в двух шагах.
— Пол, — услышал я снова. — Пол!
Я шевельнулся и понял, что это Мэри расталкивает меня.
— Пол, — снова прошептала она дрожащим голосом, широко раскрыв от страха глаза, и указала на окно за кроватью. — Погляди.
Я обернулся — и едва не вскрикнул от ужаса.
В нескольких дюймах от стекла стояла одичалая женщина с красными от Горячки глазами и молча глядела на нас. На ней не было ничего, кроме лохмотьев, а в спутанных, поредевших волосах застряли сучки и листья — видно, не первый день жила она в лесу. В лице ее я не заметил никакой злобы — одно лишь невинное любопытство бессловесной твари. Она игриво скреблась в стекло, соображая, как бы с ним сладить и добраться до добычи внутри.
Потом Зараженная посмотрела на дверь и спокойно направилась к ней — попытать счастья там. Мэри бросилась в соседнюю комнату и, когда я подоспел на помощь, уже наполовину загородила дверь креслом-качалкой. Мы заложили засов в последнюю минуту! Женщина по ту сторону скреблась, потом стучала в разные места двери, а потом яростно заколотила в нее. Но дверь не поддавалась.
Тут Мэри указала на движущуюся тень внизу, и я увидел нос и рот, обследовавшие щель под дверью. Затем пальцы обхватили нижний край двери и заскользили по дереву туда-сюда, словно нащупывая, где бы открыть. Так голодная лиса с любопытством ищет лазейку в курятник.
И тут мы услышали женский крик, а через несколько мгновений — треск мушкетного выстрела, где-то вдалеке. Тварь у нашей двери жутко взвизгнула и исчезла. Больше мы с Мэри в ту ночь не сомкнули глаз!
Наутро мы узнали, что произошло. Мы присоединились к небольшой толпе, собравшейся у дома миссис Кэтрин Беннет, молодой вдовы, чей крик и отвлек от нас нашу гостью. Ночью в город прокралась небольшая шайка Зараженных: они дергали дверные ручки и пугали жителей. Много скота нашли мертвым или выпущенным из загонов. И, с прискорбием сообщаю, бедную женщину дважды укусили, прежде чем часовой отогнал напавшего.
Преподобный Келли утешал ее, пока она сидела посреди улицы и тихо плакала. О чем они говорили, я не слышал. Но тут к ней подошел Мосол, схватил за руку, поднял и поволок прочь, к лугу на западе. Я поглядел туда и увидел столб, вкопанный посреди высокой травы, а рядом — многих людей Мосла с факелами в руках. И тогда Кэтрин тоже увидела.
— Нет, нет, нет, нет! — закричала она в ужасе. — Не дайте ему утащить меня в это поле! Не дайте ему утащить меня в это поле! Кто-нибудь, прошу! Господи, смилуйся!
Она брыкалась, билась и кричала изо всех сил, но одолеть его не могла. Лицо его было непреклонно, как камень, когда они вошли в высокую траву.
Но в этот миг воздух расколол треск винтовки. Кэтрин рухнула у самого столба — мертвая прежде, чем коснулась земли: страшное милосердие. Я обернулся и увидел, как Абрахам Миллер опустил дымящееся ружье и молча ушел. Вот уж не думал, что этот чудаковатый старый нелюдим так метко стреляет!
— Проклятый болван! — взревел Мосол в ярости. — Добрый огонь уберег бы ее душу от преисподней!
Угрюмая толпа начала расходиться, а он вернулся, все еще кипя от злости.
— Да и не след этому ублюдку ружье доверять, — продолжал Мосол. — Вспомните, что старый пропойца сотворил в Пайнфилде. Иуда проклятый, вот он кто, этот Абрахам!
— Придержи язык, чертов дурень, — сказал Дэвид Кук с выговором родного своего племени шауни. — Ты ничего не знаешь о том, что там случилось.
Мосол сердито отмахнулся, и все разошлись кто куда.
По дороге домой Мэри сказала мне:
— Ты бы велел Дэвиду держать язык за зубами при Мосле, не то его убьют.
Пишу эти строки и только теперь соображаю, что уже несколько дней не был у портного, и никто об этом ни словом не обмолвился. Если подумать, вся торговля остановилась. Конторы и мастерские опустели, в таверне тихо, на улицах уныло и пустынно. Компанию нам составляют одни Зараженные, которых с каждым днем все больше, и все они кричат в лесу. Великий страх навис над всеми нами.
Во сне мне опять привиделось дурное. Снова я лежал в постели глухой ночью, один и без сна. Я услышал тихий стук в дверь у очага. Выбрался из-под одеяла, чтобы посмотреть, но вдруг замер: по тени на полу я понял, что множество фигур молча наблюдают за мной через окно за кроватью. Я повернулся к ним лицом, но там никого не было. И тут меня осенило другое: я забыл запереть дверь, ложась спать! Значит, это был вовсе не стук, а распахнутая дверь, которая постукивала о стену от затхлого сквозняка. Сердце мое заколотилось. Я снова обернулся, надеясь добежать и захлопнуть ее, но было поздно. В изножье кровати стояло с полдюжины изголодавшихся фигур. На том сон и кончился.
Нынче в город со стороны восточных лесов прискакал всадник. Это была женщина, черная от грязи после многих дней тяжкой скачки. Она и ее лошадь рухнули у самого частокола. Доктор Гилберт подбежал к ней первым и крикнул, чтобы принесли флягу. Она пила так жадно, что вода заливала ей лицо и мочила платье.
Когда она смогла говорить, то объяснила собравшейся толпе, что ближайший город к западу, Лестербург, меньше полунедели назад пал под натиском Горячки и что несметные сотни Зараженных идут теперь сюда — и они не далее двух дней пути! Хуже того, поговаривали, что и леса дальше к востоку, хоть и не столь опасны, все же ненадежны и, по слухам, кишат этой хворью. Потому она и решила повернуть назад и искать укрытия здесь, а не скакать в Филадельфию. Тут она лишилась чувств от изнеможения и какое-то время не могла вымолвить ни слова.
Эта весть повергла горожан в такую панику, что Дэвиду Куку, преподобному Келли, мэру Роудсу и мне пришлось потратить немало драгоценного времени, чтобы ее унять. Немногие решились пробиваться через восточные леса и спасаться бегством. Иеремия Бакстер тем временем сделался пророком погибели и рассказывал дикие басни о том, как нас запрут, будто скотину, и откормят на убой, чем до смерти перепугал детей. Этот трус с заячьей душой все болтал и болтал, покуда я не разбил ему губу. А Старина Мосол со своими головорезами меж тем еще пуще распаляли народ ненужным насилием — под обычным предлогом поддержания порядка. Когда безумие улеглось, он обратился к толпе.
— Нет ли среди нас Ионы? — проревел он, и громовой голос его раскатился по всей площади. — Или Ахана, чей грех навлек на наши головы весь ад кромешный? На ком из вас вина?
Он поворачивался во все стороны, вглядываясь в лица окружающих, и все потупляли глаза в землю или пятились, стараясь спрятаться друг за друга. Все, кроме Дэвида Кука, который не дрогнул. Мне показалось, что, когда взгляды их встретились, губы Мосла тронула злая усмешка.
— Странные бесы бродят вокруг, — сказал Мосол. — Нечистые духи в деревьях уводят людей глухой ночью. По мне, так это попахивает индейским колдовством! Нечего сказать на этот счет, а, мальчишка? Ты, что прячешься за христианским именем, а у самого в жилах краснокожая кровь течет. Дикарь шауни по рождению, вот он кто!
Толпа зароптала, переводя глаза с Мосла на Дэвида.
— Довольно, Мосол, — сказал я, опасаясь, что эти люди уже наполовину готовы отдать моего друга на костер. — Ты что, задумал перебить всех здесь и оборонять город в одиночку?!
Мэри крепко сжала мою руку, словно говоря: «Не вмешивайся». Но Дэвид не смог промолчать.
— А как насчет тебя, Мосол? — сказал он, выступив вперед и обернувшись к толпе. — Все мы слышали, как этот человек хвастал, что в молодости резал индейцев на границе. И женщин, и детей! А теперь он вздумал судить нас? Может, великий грех, о котором он толкует, — его собственный.
Наступила страшная тишина, и Мосол двинулся к Дэвиду, который головой едва доставал до середины его могучей, бочкообразной груди.
— А есть ли у тебя в кармане пять гладких камней, чтоб сразить этого Голиафа, малыш Давид? — сказал он. Затем схватил его за рубаху и вздернул высоко вверх. — Я велю вырезать тебе язык, мальчишка, коли не научишься его придерживать.
Раздались тревожные крики, преподобный Келли взывал к благоразумию, но новую свалку остановил, не дав ей начаться, только выстрел.
— Отпусти парня, Мосол, — сказал Абрахам Миллер, держа дымящуюся винтовку дулом к небу. — И отпусти так, чтобы не покалечить. Полегоньку, вот так.
Старина Мосол плюнул ему под ноги, все еще держа брыкающегося Дэвида высоко над землей.
— Ну как же Иуде не заступиться за свою краснокожую собачонку, — сказал он. — А пулю ты, между прочим, потратил на облака.
— Из длинного ружья — да, — сказал Абрахам и откинул полу сюртука: за поясом у него торчал заряженный пистолет.
Старина Мосол оскалился, но подчинился и бросил Дэвида в грязь. Затем удалился со своими людьми, кипя от злости и сыпля проклятиями.
Абрахам никаких речей после этого не держал. Человек он был тихий, вовсе не из тех, кто любит ораторствовать. Он лишь негромко объявил толпе, что город будет обороняться, и взял командование на себя, будто оно давно ему принадлежало.
Он приказал двум третям мужчин возводить укрепления к западу от города, чтобы встретить орду. Остальные должны были собрать все оружие и боеприпасы, какие найдутся, и сложить перед церковью, чтобы после раздать. Женщинам велено было принести туда же всю провизию, какую можно уделить, — на случай, если придется укрыться внутри. Мы не оспаривали его власти и до конца дня хлопотали, как было приказано. Думаю, ни одна душа в Андерсонсбурге и не подозревала, как сильно нам недоставало настоящего вожака, пока мы его не увидели!
Вечерний подсчет показал шестьдесят восемь мужчин, способных держать оружие, и гладкоствольных ружей на сорок пять из них. В арсенале нашлось еще пятнадцать с лишним пистолетов, а также топоры, острые крестьянские орудия и немало ржавых штыков. Оборона города будет держаться на двенадцатифунтовой пушке, которую Абрахам велел поставить в центре уступчатой позиции, изрытой стрелковыми ямами и неглубокими окопами и защищенной рядом заостренных кольев, обращенных к лесу. Те немногие настоящие винтовки, что у нас были, доверили стрелкам: Абрахаму и Бенджамину Джонсу, охотнику и, пожалуй, самому зоркому глазу в городе.
Позади этой линии женщины и дети постарше весь день возводили внутреннее кольцо обороны — из старых фургонов и всяческого ненужного леса, выстроив его полукругом вокруг церкви в центре города. В сумерки мэр Роудс объяснил, что один удар церковного колокола означает: замечены Зараженные. Два удара — линия прорвана, всем отходить к церкви.
Меня поразило, как дружно этот жалкий городишко поднялся на свою защиту, и притом что добился этого — кто бы мог подумать! — старый Абрахам!
Когда дневная работа была окончена, преподобный Келли отслужил службу на церковном крыльце.
— Не убоишься ужасов в ночи, — говорил он словами Девяностого псалма, — стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится...
Затем он повел нас в пении гимна, и мы разошлись на последнюю мирную ночь.
Нынче вечером Мэри приготовила мне горячую жареную курицу с вареным картофелем и капустой — поистине славный пир перед концом. После ужина она принялась собирать припасы, чтобы отнести в церковь, а мы изо всех сил старались занять чем-нибудь мысли. Мы долго говорили о предстоящей поездке к моему брату в Филадельфию — мы ездим к нему каждый год на мой день рождения. Говорили о том, как она разобьет перед хижиной огород и будет сажать помидоры, и о том, как мы назовем мальчика или девочку, если Господь благословит нас в Свой срок. Потом вместе посмеялись над тем, что она хотела бы высказать этому негодяю Старине Мослу. Мы говорили обо всем на свете — кроме великой угрозы, что со всей возможной быстротой движется к нам. Наконец она задремала у меня на руках, но я не мог надолго отогнать страх, чтобы последовать за нею.
Снаружи, пока я пишу, стоит страшный шум. Не стук работ на укреплениях и не обычные звуки веселой весенней ночи. Нет, леса полны беспокойного движения. Там визги и вопли, полуслова и полусмех, и всевозможные странные утробные звуки — еще за много миль, но все громче и громче.
Прошлой ночью мне снова приснился недобрый сон. В этом кошмаре я проснулся в постели от страшного шума. Выглянул в окно и увидел великое множество зверей — оленей, волков, медведей и всякой скотины, — которые неслись по кругу вокруг моего дома под бледной, мертвой луной. Кругом, кругом, кругом мчались они, и не было в этом зверином кольце ни единой бреши, чтобы бежать. Приглядевшись, я увидел, что у каждого зверя глаза красны, как огонь, а из пастей льется кровь — верные признаки Горячки. Грохот становился все громче, громче и громче. Я зажал уши ладонями и закричал, но не слышал собственного голоса за топотом копыт. На том сон и кончился.
Всю ночь я лишь урывками забывался беспокойным сном, а к рассвету явился на свою позицию в центре линии. К середине утра странный далекий хор орды на западе превратился в страшный гвалт совсем рядом, и вскоре лес затрясся — это Зараженные продирались сквозь чащу. Джим Тейлор, пятнадцатилетний паренек, едва держался, дрожа и сжимая мушкет чуть ли не в собственный рост. Абрахам положил ему руку на плечо, и мальчик поднял глаза, ожидая выговора. Но вместо этого получил ободряющий кивок и после того держался твердо. Незадолго до одиннадцати Бенджамин заметил в чаще красные глаза, и мгновение спустя церковный колокол ударил один раз. Тогда первые Зараженные вырвались из зарослей и помчались через поле скачками, словно волчья стая, с дикими от голода красными глазами.
Воздух расколол треск винтовок, затем грохнула двенадцатифунтовка, оглушив стоявших рядом, разметав во все стороны руки и ноги Зараженных и подняв в небо столбы камней и дыма. Вскоре вся линия к западу от города опоясалась мушкетным огнем, и Зараженные не могли продвинуться дальше. Мы искрошили их там, в высокой траве, и трупы громоздились, как дрова в поленнице. Коли уж эти Зараженные хотят настоящего боя, думали мы, будет им настоящий бой.
Кое-кто ликовал, когда уцелевшие твари отхлынули к деревьям, но Абрахам быстро их утихомирил, объяснив, что сражение только начинается. На западе множество пар красных глаз алчно следили за нами из тени деревьев сквозь пелену порохового дыма, окутавшего поле.
После утренней атаки выдался мирный день. Женщины принесли котлы с похлебкой, и нам позволили стоять на линии посменно, лишь бы не отходили далеко. Хотелось верить, что худшее позади. Но Абрахам снова твердил, что Зараженные лишь прощупали нашу оборону и, может статься, ждут темноты, чтобы ударить всерьез. Мне показалось довольно странным, что он говорил о них не как о дикой орде, а как о настоящем неприятеле, достойном уважения, которого нельзя недооценивать.
Позже, когда солнце садилось, Старина Мосол — кто бы мог подумать! — предложил план, который, к моему удивлению, показался мне весьма толковым.
— Эй, вы, ступайте-ка натыкайте факелов за ямами, — велел он кому-то из своих ребят. — Поле будет светло, чтоб палить всю ночь.
Но Абрахам этому воспрепятствовал.
— Ничего подобного вы не сделаете, — сказал он. — Осветите поле — и перестанете видеть их глаза.
Мосол, как и следовало ожидать, пришел в ярость.
— Я тебе не подчиняюсь, Иуда, — процедил он. — Ты, значит, хочешь, чтоб мы дрались впотьмах! Чтоб ударить нам в спину, когда дело будет проиграно? Это что ж, второй Пайнфилд тебе? Гляди за своим куском линии, ублюдок, а за нашим мы уж сами присмотрим.
Мне и многим другим все сильнее хотелось знать, что Мосол разумеет под «Пайнфилдом». Но не успели мы спросить, как наше внимание отвлекли.
— Глядите! — крикнул Бенджамин. — Глаза уходят к югу.
Мы посмотрели и увидели, что множество пар ярко-красных глаз в лесу и правда уходят в ту сторону. Мы поспешно перестроились туда, и тут церковный колокол снова подал сигнал. Мгновение спустя Зараженные вырвались из леса на юго-западе и ринулись к нашим укреплениям, визжа, как звери.
Мы сразу почувствовали, что этот натиск куда тяжелее первого. Мы дали залп, целясь в сумеречном полумраке по пронзительным глазам врага. Они вновь отступили, но лишь затем, чтобы сместиться чуть к северу и навалиться на линию там, вынудив нас снова перестраиваться. Очередной мушкетный залп скосил многих, а остальных добили из пистолетов. Но мы едва успевали перезарядить, как на нас обрушивался новый яростный натиск, а за ним еще один! К закату поле было залито кровью, а атаки все не прекращались. Пелена порохового дыма и меркнущий свет сильно мешали видеть. Залпы сделались нестройными и сбивчивыми, покуда не перестали быть залпами вовсе, и мы палили кто как мог в каждую сверкающую пару глаз, выпрыгивавшую из дыма.
— Они все лезут! — сказал один, утирая лоб в краткую передышку. — Сколько ж они еще будут лезть?!
— Покуда не кончимся мы и заряды, — ответил Абрахам, надкусывая патрон и подсыпая порох на полку винтовки. — Так что цельтесь получше.
Через мгновение последовала новая атака. Двенадцатифунтовка ударила и пробила брешь в их живой массе, раскидав руки и ноги во все стороны. Но когда дым рассеялся, мы увидели, что тот же выстрел разметал и многие заостренные колья, проделав в засеке узкий проход, в который теперь хлынули Зараженные.
— Вставай, ребята! — прокричал Абрахам, едва слышный за шумом боя. — В штыки!
Зараженные сблизились слишком быстро, чтобы успеть дать новый залп, и бросились на людей в стрелковых ямах. Мы встретили их штыками и топориками, ножами и даже крестьянскими орудиями. В скором времени небольшой угол перед юго-западной брешью превратился в сущий ад ненависти и смертоубийства. В этой кутерьме двое Зараженных даже проскользнули и добрались до ямы по соседству с моей. Они схватили одного из людей Мосла, вонзив ему ногти в руки, — он кричал от ужаса, — и потащили его в поле, чтобы сожрать. И тогда Дэвид Кук, пойдя почти на верную смерть, бросился в схватку, уложил обоих ударами приклада и помог бедняге вернуться на позицию. Когда Зараженных наконец отбили, тела их лежали у края окопов грудами в четыре ряда, а ручьи нездоровой крови стекали к нам в ямы, испытывая и без того расшатанные нервы многих.
— Мы все обратимся! — твердил Иеремия, пока мы торопливо перезаряжали. — Проклятая кровь заразит нас, и все мы обезумеем от Горячки!
Мне стоило великого усилия не ударить его второй раз, прежде чем он посеет панику.
Следующего приступа мы ждали полчаса, но, по милости Божьей, за это время его не последовало. Однако отдыха не было. Вскоре мы услышали ужасный крик, посмотрели на север и увидели человека, привязанного к столбу на смертном поле и горящего заживо! Мы бросились туда, чтобы остановить это безумие.
— Не утруждайтесь, — сказал Старина Мосол, глядя, как кричащий человек бьется на столбе, будто на хорошее представление в театре. — Ублюдка покусали. Один лишь огонь может очистить его душу от этих бесов.
Абрахам и слышать ничего не хотел. Он выхватил пистолет и застрелил горящего беднягу, оборвав его крики.
— Мерзкая, треклятая скотина! — крикнул он, пряча пистолет. — Следующим, кого привяжут к столбу, будешь ты, Мосол.
Затем он повернулся и увел нас обратно, на южный участок линии. Пятерым людям Мосла пришлось удерживать его, а он, багровый от страшного гнева, сыпал проклятиями и вопил.
Однако в одном Старина Мосол был прав: теперь и у нас появились потери — с ранами, которых не исцелит ни повязка, ни лекарь.
Преподобный Келли спустился к нам и дал последнее напутствие более чем дюжине человек, получивших укус в последней атаке. Они приняли свою участь и мужественно шагнули в это кровавое поле, выстроились в шеренгу по пятнадцать в ряд, и мы сразили их одним быстрым залпом. Двоим из этих ребят едва минуло семнадцать. Юному Джиму Тейлору было всего пятнадцать, но могу засвидетельствовать: он встретил свой конец, как настоящий мужчина. Я и еще двое удерживали его отца Джейкоба, который рвался перебраться через бруствер и умереть вместе со своим единственным сыном. Вопль, который он испустил, когда все было кончено, останется со мной до конца моих дней. Потом он уронил голову Дэвиду на плечо и плакал, как дитя. Грязная это работа. Но делать ее надобно.
Благодарение Богу за укрытие в этой церкви, покуда оно держится. Записать мне надо многое, а времени мало.
Мне снова приснился дурной сон, пока я спал в холодной стрелковой яме на линии. В этом кошмаре мы с Мэри ужинали дома, как вдруг зазвонил церковный колокол. Не раз, не два, а снова и снова, без конца. Я оглядел дом в поисках угрозы, но все было на своих местах — пока взгляд мой не упал на жену. Она будто и не слышала колокола. Она просто ела с удовольствием, не замечая дьявольских перемен, искажавших ее облик. Я пытался крикнуть ей, но не мог издать ни звука. Мне оставалось лишь смотреть, как волосы ее редеют и выпадают, щеки вваливаются и заостряются, а изо рта капает кровь, заливая стол перед нею. Когда она наконец взглянула на меня, в этих темных, плавающих в крови глазах от нее уже ничего не осталось. Колокола звонили вновь и вновь, все громче и громче — отчаянное предостережение. На том сон и кончился.
Меня разбудил набат. Я схватил мушкет, выскочил из своей неглубокой ямы и побежал на звуки стычки. Но когда я добежал, все уже кончилось. Я увидел множество мертвых Зараженных в грязи вокруг двенадцатифунтовки — а сама пушка была разбита! Правое колесо треснуло, казенная часть разлетелась, и ствол свалился в грязь. Больше ей не стрелять. Я был поражен, что эти твари способны на такую вылазку, пусть и ценой собственной жизни.
— Пушки нет, а с нею почти два десятка добрых людей! — бушевал Мосол. — Сами на себя навлекли, говорю я вам, когда пошли за этим ублюдком-предателем Абрахамом. Мы прокляты, покуда его грех остается безнаказанным!
— Если бы мы зажгли факелы, как ты предлагал, Мосол, — сказал Дэвид Кук, — мы бы не увидели, как глаза движутся в лесу, и враг взял бы всю линию с юга! Абрахам это предвидел. Он спас жизнь всем вам!
— Опять грязная ложь дикаря, — сказал Старина Мосол. — Ну, давай, мальчишка. Скажи ребятам, с чего это ты под Абрахама ложишься. Давай, расскажи им, что этот Иуда сделал в Пайнфилде!
Люди зашептались: всем хотелось наконец узнать ответ. Признаюсь, я и сам был из их числа.
— Он остановил бойню, вот что он сделал! — крикнул Дэвид, умоляя людей понять. — Ему приказали убивать женщин и детей, а он спас им жизнь — как сегодня ночью спас ваши!
— Щадил ли он невинных, мальчишка?! — взревел Мосол. — Разве женщин да детей там отпускали? Ополчение окружило воинов шауни под Пайнфилдом после многих набегов. Прижали этих тварей как следует, говорю вам, вот-вот и конец! И тут этот бунтовщик Абрахам пристреливает своего же полковника, а дикари удирают в горы. В следующие недели они перерезали полсотни добрых поселенцев, и моего брата с женой и малыми детьми в их числе! Иуда Искариот он, и ни на волос не лучше! Диво ли, что этот пес так его защищает? Точно языческая сука в течке!
Мосол плюнул в сторону Дэвида, тот вскрикнул и бросился вперед. Но Мосол отшвырнул его на стенку окопа. Тогда вмешался я, а с ним Джейкоб Тейлор и еще несколько человек, и мы крепко сцепились с людьми Мосла. Их было больше, и мне здорово досталось: несколько ударов по ребрам и сломанный нос. Но конец этому опять положил Абрахам. Ростом он был едва ли в две трети Мосла, но драться умел как следует. Когда я поднялся с земли, то увидел, что он стоит на коленях над Мослом. Он всадил ему правый хук в челюсть, а потом дал встать.
— Вот вы и сами видели, ребята, — сказал Мосол, выплевывая зуб. — Предатель натравил на меня свою языческую собаку, чтоб ударить в спину! Долго ли ждать, пока они сделают то же со всеми вами?
Потом он снова обернулся к Абрахаму.
— Мой топор снимет тебе голову за это, Иуда, — сказал он. Затем повернулся и увел своих людей на их участок линии, дальше к северу. Мы с Дэвидом поднялись на ноги, приходя в себя.
— Нос надо бы показать, — сказал мне Абрахам. — И ребра. Ступай к лекарю и возвращайся, как только сможешь.
— Все ли тут в порядке? — шепнул я ему, потому что многие вокруг теперь недоверчиво косились на нас. Он огляделся и увидел то же самое.
— Все, — сказал он. — Не обращай на них внимания. Мне это не впервой. Ступай к доктору, как я сказал.
И я отправился к доктору Гилберту, жившему через несколько улиц, зажимая окровавленный нос и намереваясь обернуться поскорее.
Но едва я подошел к дому лекаря, как сразу понял: стряслась беда. Распахнутая дверь висела на единственной уцелевшей петле. Заглянув внутрь, я увидел, что все разгромлено! Я позвал доктора, но ответа не было. Тогда я прошел через дом, оглядывая, что валяется вокруг, в надежде понять, что здесь произошло.
Мебель была перевернута, шкафы взломаны, множество склянок с микстурами и настойками опорожнено на пол. Я увидел в клетках мелких зверьков, издохших несколько дней назад, а на пустом хирургическом столе в задней комнате, за окровавленными занавесками, — две застежки для рук: одна была расстегнута, другая туго застегнута. И в ней было зажато страшное: человеческая кисть, перегрызенная у запястья! Рядом лежала тряпица, пропитанная кровью, и раскрытый журнал, который я прочел при лунном свете.
«Попытки вызвать Кровавую чуму у местной фауны для изучения по-прежнему не приводят к „обращению“, — писал он несколько дней назад. — Вместо этого она вызывает смертельные симптомы в течение 24 часов».
В другой записи, сделанной вчера утром, доктор отметил: «Наконец-то! Превосходный человеческий образец, еще какое-то время безопасный для изучения. Она прискакала в город сегодня утром с тревожными вестями из Лестербурга. Я сказал, что ей следует оправиться от дороги под моим наблюдением. Рассеянные горожане шума из-за этого не подняли. Я не открыл, что тотчас распознал в ней ранние симптомы Кровавой чумы. Надеюсь, она окажется полезной».
Следующая запись: «Образец сильно сопротивлялся, когда я привязывал ее к столу, но не смог помешать мне застегнуть ремень вокруг шеи, чем и был прикован. Я дал ей дозу лауданума, чтобы успокоить нервы, затем наложил тугой кляп, дабы крики ее не привлекли посетителей».
Следующая запись: «Я дал образцу камфору и сделал легкое кровопускание, чтобы облегчить симптомы, а против жара — перуанскую кору. С сожалением должен, однако, записать, что даже самое энергическое применение врачебной науки, насколько можно наблюдать, не замедлило развития Чумы у образца».
Следующая запись: «Образец близок к обращению, несмотря на все мои усилия его остановить. Беспокойство не проходит, волосы поредели, отчего лоб увеличился. Глаза значительно покраснели. Образец следит за мной с неестественной пристальностью, пока я хожу по комнате».
Последнюю запись в книге трудно было разобрать: писалась она второпях, и бумага была запятнана кровью. Насколько я мог понять, доктора укусили, когда он попытался сменить бедной женщине кляп: тот пропитался кровью, и она могла захлебнуться.
Едва я дочитал эту запись, как услышал позади слабый скрежет, круто обернулся и увидел, что я вовсе не один! Там, среди обломков, привязанный за запястье к столу, сидел доктор Гилберт. Вид у него был ужасно больной. Даже при слабом лунном свете я видел, что кожа его мертвенно-бледна, а волосы поредели, обнажив проплешины. Он взревел, кровь закапала ему на сюртук, и он замахал свободной рукой в воздухе между нами, словно говоря: прочь, прочь!
В его бледно-красных глазах еще проглядывал прежний старик — отчаявшийся, умоляющий, но быстро теряющий власть над собой. Запястье, которое он, как я понял, сам привязал к ножке стола, кровоточило: верно, оттого, что Чума понуждала его перегрызть его, как это сделала его пациентка. Я бросился назад тем же путем, каким пришел.
Но далеко я не ушел. Выйдя из этого проклятого места, я услышал разом две тревожные вещи: во-первых, бурю мушкетной стрельбы на западе, куда я и собирался бежать, а во-вторых — пронзительный крик из-за дома Салливанов, ярдах в пятидесяти, который и приковал мое внимание.
— Пол! — закричала Мэри Хейз в страшном испуге, выбежав из-за угла с малышом на руках, тоже перепуганным. — Пол, помоги нам! Прошу тебя! Полгорода кишит бесами!
Она исчезла прежде, чем я успел о чем-то спросить. Но, заглянув за угол, я прекрасно понял ее слова. Там посреди улицы женщина пожирала человека, которого я тогда не смог узнать. Да и саму эту Зараженную Чума изуродовала настолько, что узнать ее можно было лишь по отсутствующей правой кисти: то была всадница, сбежавшая из кабинета доктора Гилберта всего несколько часов назад!
Она резко повернула голову в мою сторону, и я не узнал в ней ничего от того доброго молодого лица, что молило о воде меньше суток назад. Она страшно взвизгнула и кинулась за мной, как зверь. На шум сбежались еще многие Зараженные. Среди них я тотчас узнал мэра Роудса, теперь охваченного Горячкой. Никогда в жизни, кажется, я так быстро не бегал.
Я пронесся через задний двор Салливанов, быстро свернул за угол и спрятался за поленницей. Мгновение спустя орда промчалась мимо, щелкая зубами и рыча, в погоню за другими звуками и другими людьми, чтобы пожрать их. С запада все еще доносился шум боя, а на юге был дом. Меня раздирали два долга: предупредить мужчин или бежать к Мэри? Не успел я решить, как быть, как церковный колокол ударил дважды, созывая жителей в церковь. Мужчины получили предупреждение, и я пустился домой.
Прибежав, я с ужасом увидел, что дверь распахнута настежь, а в доме все перевернуто вверх дном — точь-в-точь как в кабинете доктора Гилберта. Я звал жену, но вместо Мэри меня встретили двое Зараженных мужчин, ворвавшихся к очагу из соседней спальни.
В тот же миг мной овладела какая-то странная ярость. Не успел я опомниться, как вогнал первому в живот острый обломок разбитой двери, и тот обмяк, забился в судорогах и испустил дух. Второй кинулся на меня, но я увернулся от удара, а затем, не помня себя, набросился на него и зверски избил голыми руками, крича в такой ярости, что сам себя испугался. Лишь когда и он был мертв, я понял, что весь покрыт его кровью и своей собственной. Я сбросил рубаху и наскоро обмылся в умывальном тазу. Затем продолжил искать жену, но было ясно, что ее здесь нет.
Колыхавшиеся на ветру занавески привлекли мое внимание к открытому окну в задней части дома. А ведь я сам закрыл это окно несколько дней назад, после незваного визита одичалой женщины из леса. К тому же Зараженные попросту разбили бы стекло. Значит, Мэри, по милости Божьей, удалось бежать. Но добралась ли она до церкви, я не знал: весь путь отсюда до нее превратился в водоворот хаоса и смерти.
Выйдя снова из дома, я больше не слышал мушкетной стрельбы на западе и должен был заключить, что линию там смяли. Теперь слышны были только вопли и вой: Зараженные рыскали по Андерсонсбургу как им вздумается, гоняясь за добычей, где бы та ни нашлась. Я стал пробираться к церкви на северо-востоке, надеясь увидеть жену и соединиться с уцелевшими мужчинами. Какое-то время я крался в тени, пока не услышал знакомые голоса на ближнем перекрестке и не побежал туда — пригодиться.
Я увидел, что многие горожане все еще пробираются к церкви под охраной Абрахама, Дэвида, Иеремии, Джейкоба Тейлора и еще нескольких человек. Все были вне себя от радости, увидев меня живым. Абрахам вручил мне мушкет и отпустил шутку насчет моего носа, явно еще не зажившего. Я рассказал им все, что видел: о докторе Гилберте, о Зараженной всаднице и о том, что случилось у меня дома. После этого они рассказали мне, что стряслось на передовой.
— Это была бойня! — театрально воскликнул Иеремия. — Твари были повсюду. Они навалились на нас, и вся линия рухнула в мгновение ока. У нас не было ни единого шанса.
— Нас ударили из леса и с тыла одновременно, Пол, — объяснил Дэвид. — Колокол ударил дважды, но было уже поздно.
— Мы — все, что осталось? — спросил я.
— Кто знает. Может, есть и другие, но при отступлении мы потеряли друг друга.
— Они идут! — закричал тут Иеремия, глядя на угол впереди, к западу. — Замешкаемся — мы покойники!
Он был прав: теперь мы явственно слышали визг и вой множества Зараженных, пожалуй, двух дюжин, а то и больше, которые неслись к нам с огромной быстротой. Горожане кричали и спешили как могли, но их обременяли припасы, малые дети, скотина и ручные тележки, с которыми они не желали расставаться. Мы хотели было бежать вместе с ними, но Абрахам нас остановил.
— Погодите, — сказал он. — Дайте мне два добрых залпа с этого места. Выиграем этим людям время дойти до церкви. Потом двинемся следом!
Мы быстро выстроились в стрелковую цепь и изготовили ружья — и в тот же миг нападающие выскочили из-за угла и бросились на нас. Многие из них были бойцами с передовой, теперь обезумевшими от Чумы. Мы дали залп, который скосил нескольких и затянул улицу дымом. Но перезаряжать было некогда. Уцелевшие твари бросились на нас, и нам пришлось отбиваться разряженными ружьями, как дубинами, штыками и ножами.
Цепи приходилось туго, но она держалась, пока у Иеремии не сдали нервы. Когда мы поняли, что он сбежал, было уже поздно: Зараженные прорвались в брешь, тотчас покусав троих наших, смяли цепь и набросились на горожан позади нас. Поднялся смерч страшного насилия и неразберихи. Когда последнего Зараженного прикончили, улица была усеяна мертвыми. Десять женщин, двое детей и шестеро из двенадцати наших бойцов лежали на улице мертвыми или покусанными среди тел Зараженных.
Во второй раз меня охватила такая ярость, что я подумал, не заразился ли я сам! Я метался, ища Иеремию, но Дэвид нашел его первым: тот трусливо прятался за ближней кучей бревен. Дэвид выволок его на середину улицы, бросил среди трупов и придавил сапогом грудь. Тем временем я сменил свой мушкет на другой, лежавший на улице, — с примкнутым штыком.
— Пощадите! — молил Иеремия, обливаясь слезами. — Пощадите, умоляю! Я не хотел...
Но я проткнул его, прежде чем он договорил.
Вокруг нас Абрахам и остальные исполняли страшную обязанность — добивали только что укушенных, которые и сами кричали о пощаде. Но пощады в том месте не было.
Лишь знакомый громовой голос положил конец побоищу.
— Не говорил ли я, что среди нас Иуда? — сказал Старина Мосол, стоя теперь посреди улицы со своим огромным лесорубским топором, а по бокам от него — несколько человек. — Вот он, голубчик: не успели мы отвести глаз, а он уже вспарывает животы беспомощным.
— Всех этих людей покусали, — сказал я. — У нас не было выбора.
— Помоги нам спасти остальных, Мосол, — сказал Дэвид. — Многие горожане не смогут добраться до церкви без...
— Еще хоть слово вылетит из твоей поганой пасти — и я оставлю тебя напоследок, мальчишка.
Даже у Дэвида не хватило духу и дальше злить Мосла. Он умолк, а верзила шагнул вперед.
— Смышленый парень. Ну, тогда управимся быстро, — сказал Мосол. И, вскинув свой огромный топор, раскроил Дэвиду череп.
Даже люди Мосла застыли, увидев это. Трое из них тотчас ушли к церкви, и среди них тот самый, кого Дэвид несколько часов назад спас и помог вернуться на позицию. Они больше не желали умирать за этого человека, но Мосол так вперился в нас, что не заметил, как силы только что сравнялись. Я взревел первым, за мной Джейкоб Тейлор и остальные, а Мосол ринулся на Абрахама, бешено размахивая топором.
Джейкоб, обезумевший от горя по сыну, а теперь еще и от убийства человека, утешавшего его после той утраты, дрался, как человек на двадцать лет моложе. Прежде чем его наконец свалили, всадив в спину множество клинков, он успел убить одного и тяжело ранить другого, вогнав ему нож в бок. Я прикончил того выстрелом в голову. Еще один сбил меня с ног, и я выронил мушкет. Мы катались по дороге, пока я не подмял его и не вдавил лицом глубоко в грязь, так что рот и нос его скрылись, и держал, пока он не перестал биться. Остальные с обеих сторон к тому времени разбежались к церкви. Нас осталось только трое.
Я обернулся как раз в тот миг, когда Мосол ударил Абрахама топорищем. Кровь хлынула у того изо рта, и он тяжело упал навзничь, а Мосол занес над ним свое оружие — лезвие, еще скользкое от крови Дэвида.
— Не говорил ли я тебе, что мой топор снимет тебе голову?! — взревел он.
Но я бросился ему в бок, прежде чем удар обрушился. Потому лезвие упало на ногу Абрахама лишь с половиной смертельной силы, и тот закричал от боли, а мы с Мослом повалились на дорогу. Тогда я взобрался на великана, уперся коленями ему в грудь и стал бить его кулаками в лицо изо всех сил, снова и снова. Нос его сломался, потом зубы расшатались, глаза заплыли синяками, губа лопнула, брызнув кровью.
Но тут он перехватил мою руку на замахе и взревел — не менее разъяренный, да вдвое больше меня, — и с ужасной силой отшвырнул меня прочь. Я врезался в перевернутую тачку и рухнул на мостовую, хватаясь за ребра и задыхаясь. Я попытался отползти, но Мосол схватил меня за волосы и с огромной силой подтащил к себе. Теперь уже он уперся коленями мне в грудь, как прежде я ему, выдавливая из легких остатки дыхания.
— Не горюй по язычнику, Пол, — сказал он, обхватив руками мою шею и сжимая что было мочи. — Скоро свидишься со своим краснокожим, скоро, и уж больше вам не расставаться. Связаны навеки в Бездне, где черви пируют, а пламя пожирает! Ну, ступай, парень! Сгинь в эту долгую, одинокую тьму!
И тут Абрахам с громким криком прыгнул верзиле на спину и крепко обхватил его шею рукой. Хватка на моем горле ослабла, и я жадно глотнул воздуха, когда Мосла оторвали от меня.
Мосол впился рукой, как когтями, в кровоточащую ногу Абрахама. Абрахам вскрикнул и пошатнулся, но хватки не ослабил. Напротив, он подпер руку свободной рукой и только крепче сдавил захват. Мосол тщетно бил ногами по грязи, ища опоры, — лицо его побагровело, он не мог дышать. Потом он вонзил ногти Абрахаму в предплечья, но так и не заставил его разжать руки. Я к тому времени отдышался, подбежал и навалился всей силой. Я оторвал руки великана и прижал их, и вместе мы повалили Мосла в грязь, где из лежавших вокруг тел текли теперь ручьи крови, и наконец одолели его.
— Принеси... ту веревку... — процедил Абрахам сквозь стиснутые зубы, все еще удерживая Мосла изо всех сил. Он кивнул на короткий обрывок веревки у тачки, и я схватил его.
Мы оттащили Мосла к ближнему дому, пока он не успел собраться с силами, и привязали к столбу.
— Ты ведь сказал, что следующим сожгут меня, — слабо произнес Мосол, едва держа голову.
— Я сказал, что следующим к столбу привяжут тебя, это верно, — ответил Абрахам. — Но о том, чтобы сжечь тебя, я не говорил ни слова.
Затем он поднял с земли пистолет и выстрелил в небо, которое как раз алело перед рассветом. Выстрел раскатился далеко: вопли и стрельба к тому времени отдалились к северо-востоку, к церкви, и здесь стало тихо, как в могиле. Но теперь десятки Зараженных кинулись обратно к перекрестку, словно стая изголодавшихся псов, привлеченные звуком выстрела.
— Развяжите меня, — сказал Мосол, тщетно рвясь из пут. — Сволочи! Отвяжите меня от этого столба!
Но мы уже были на полпути по улице: Абрахам опирался на меня, как на костыль, и мы ковыляли к церкви.
— Будьте вы оба прокляты Богом, если не освободите меня! — кричал нам вслед Мосол. — Поганые предатели! Проклятые ублюдки, язычникам потатчики! Не бросайте меня тут! Не бросайте меня в этом месте! Не дайте им утащить меня в преисподнюю!
Позади нас его крики ужаса превратились в вопли муки, когда орда навалилась на него, а потом смолкли совсем.
— Черт бы все побрал, — сказал Абрахам, оглянувшись, пока мы тащились дальше. — Шевелись, парень!
Я тоже оглянулся и увидел, что, хотя многие твари с упоением терзали Мосла, другие уже мчались за нами. Мы спешили, насколько позволяли раны. Впереди было еще больше Зараженных. Они резко поворачивали к нам головы, когда мы пробегали мимо. Среди них я увидел двоих людей Мосла, и миссис Хейз, и сестер-близнецов Изабель и Джозефину Кромвель, и Джима Айсли, и еще многих, кого не узнал. Зараженные выпрыгивали из теней, поднимались с мостовой и вылетали из открытых дверей. Они лезли из переулков и из высокой травы, из-за деревьев, амбаров, сараев и поленниц — мужчины и женщины, дети и древние старики, знакомые мне и незнакомые. Все кинулись в великую, дикую погоню, рыча на скаку, как львы, и звериные красные глаза их горели жаждой убийства.
Обратилось столько народу, что я начал сомневаться, добрался ли вообще хоть кто-нибудь до церкви — до нее оставалась всего одна улица, — или же и впрямь настал конец, и мы с Абрахамом — последние необращенные души во всем Андерсонсбурге, обреченные на смерть. Скоро нам предстояло это узнать.
Мы вылетели из-за угла и наконец увидели церковь, высившуюся над площадью; ее огромный шпиль чернел на фоне слепящего света восходящего солнца. Перед зданием я увидел фигуру, которая, казалось, махала нам в знак приветствия. Я понял — чуть не слишком поздно, — что на самом деле он машет нам: «Ложись!» Мы с Абрахамом бросились ничком, мгновение спустя затрещали мушкеты, и несколько Зараженных повалились чуть ли не на нас. Их трупы рухнули на дорогу так близко, что я видел, как гаснет огонь в их глазах, когда они испускали дух.
Мы поднялись и, хромая, припустили скачками через площадь, сколько было сил, по телам многих тварей, сраженных мушкетами еще до нашего прихода, а множество других позади выли, хватали, визжали и щелкали зубами у нас за пятками. Мы перемахнули через укрепление у подножия церковной лестницы — немногим больше, чем наспех сложенная стена из тележных колес, поломанной мебели и прочего деревянного хлама, кое-как сваленного полукругом. Я подивился в тот миг, как мы собираемся сдержать врага такой жалкой обороной.
Но тут Бенджамин Джонс крикнул: «Давай!» — и другой человек поднес пылающий факел к дереву, заранее облитому ламповым маслом. Оно вспыхнуло мгновенно, и огонь пронесся по верху баррикады. Некоторые Зараженные загорелись и с воплями побежали через площадь. Но огромное большинство внезапный жар удержал на расстоянии.
Мы с Абрахамом без сил рухнули на ступенях, а остальные подошли обнять нас и сказали, что, промедли мы еще мгновение, они зажгли бы огонь, оставив нас снаружи. Я разом и огорчился, увидев, что эту позицию держит всего дюжина человек, и был благодарен, что хоть кто-то вообще остался.
Внутри церкви были десятки женщин и детей и несколько раненых мужчин, которых выхаживали преподобный Келли и горстка женщин, чьи платья и передники были сплошь в крови. Я разрыдался, поняв, что Мэри среди них. Она подбежала и обняла меня, а я долго держал ее в объятиях, целуя в макушку, гладя по волосам и давая ей выплакаться у меня на груди. Вскоре нас обступили многие другие женщины и дети, и все спрашивали нас с Абрахамом, не видели ли мы Джорджа, или Генри, или Томаса, или еще кого из любимых, ушедших на передовую, — они отчаянно молились, чтобы те вот-вот вошли вслед за нами в эти двери. Но у нас были лишь дурные вести, и не последняя из них — что только что зажженные огни на какое-то время не дадут уцелевшим укрыться здесь, если уцелевшие вообще остались.
Эта весть лишь умножила великое страдание, которое я видел вокруг. В церкви была страшная теснота. Раненые мужчины и голодные младенцы кричали, лежа везде, где только находилось место. Но даже с дополнительными припасами, щедро собранными женщинами Андерсонсбурга, провизии, лекарств и кормящих матерей не хватало и на половину нужды.
Тем не менее, после того как нам с Абрахамом перевязали раны, я нашел время посидеть с женой, прийти в себя и сделать эту запись в книге. Не знаю, сколько у нас времени, прежде чем Зараженные проберутся внутрь. Знаю одно: покорно мы не сдадимся. Только что Абрахам отвел меня в сторону и изложил отчаянный, страшный, но необходимый план. Боюсь, писать дальше мне некогда — я должен заняться приготовлениями. А потому вверяю теперь этот дневник Мэри, которую горячо люблю.
Пишу эти строки в дневнике моего мужа, чтобы все, что случилось в Андерсонсбурге в последние дни, было как следует сохранено в памяти.
Когда мы узнали, что Андерсонсбург осажден Великой Горячкой, этот чудной старый нелюдим Абрахам засадил мужчин готовить городу оборону и собирать оружие. А нам, женщинам, велено было нести в церковь всю провизию, какую можем уделить, — на случай, если жителям придется там укрыться. Провозились мы с этим до самого следующего дня, когда бой на западе шел уже несколько часов.
Прошлой ночью, когда я шарила в кладовой в поисках пряностей и хлеба (соленый окорок, твердые сыры и прочее я уже отнесла), церковный колокол ударил дважды, созывая нас в церковь. Минуту спустя в дом ворвались двое Хворых, и мне пришлось выскользнуть в заднее окно и бежать без оглядки с полными руками припасов! Я слышала, как следом вошел кто-то третий и отвлек их, так что за мной никто не погнался.
Когда я добралась до церкви, стрельба на западе уже смолкла, и весь город быстро заполоняла Великая Горячка. В церковь непрерывным потоком шли женщины и дети, и лишь милостью Божьей Хворые не ворвались следом за ними. Наш добрый преподобный повел нас в молитве за мужчин, но лишь горстка их добралась сюда живыми. Пол с Абрахамом пришли только на рассвете, оба так избитые и изувеченные, что я едва узнала того и другого! После этого зажгли огненный ров, и он выиграл нам немного времени.
Еды и лекарств мы собрали здесь, пожалуй, дня на четыре, если строго делить. Но столько у нас не было. К середине утра огненная стена снаружи обратилась в пепел и угли, и орда Хворых, собравшаяся вокруг церкви, двинулась вперед и навалилась на стены — их манил плач голодных младенцев и стоны раненых, которых никак нельзя было унять. Солнечный свет померк сперва от множества тел у окон, а потом от досок, которые Пол с другими мужчинами приколачивали поперек.
Все это время Хворые издавали ужасные звуки, сливавшиеся в сводящий с ума рев, а к нему прибавлялось шлепанье сотен ладоней по окнам — так отчаянно рвались они внутрь. Сквозь цветные витражи их злые глаза казались еще звериней!
В этих страшных обстоятельствах преподобный Келли сказал короткую проповедь нам, собравшимся здесь пропащим душам. Он велел нам простить всякого, кто нас обидел, дабы и нам получить прощение от Бога прежде, чем это место падет.
В тот самый миг Зараженные пробили дыру в одном из окон — слишком малую, чтобы пролезть, но она непременно должна была расшириться. И в эту дыру я увидела того мерзкого малого, Старину Мосла, теперь обезумевшего от Великой Горячки. Узнать его можно было только по седым волосам и бороде да по огромному росту, потому что лицо его было разорвано в клочья! Думаю, Господь показывал нам того самого человека, которого нам всем труднее всего было простить.
Вскоре в окнах пробили еще несколько небольших брешей. Руки Зараженных просовывались в дыры, не обращая внимания на глубокие порезы от зазубренного стекла. Они хватали и цапали нас и изо всех сил старались сорвать доски, прибитые, чтобы их не пустить, так что всем нам пришлось сбиться в кучу посреди церкви. Мужчины рубили эти руки, но их было слишком много, а вокруг пробивали все новые бреши. Ясно было, что церковь скоро возьмут.
Раздавались громкие крики горя и страха, и детей невозможно было утешить. Преподобный Келли, дрожа и плача, читал вслух Двадцать второй псалом, перекрикивая шум:
— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня...
Я поискала глазами мужа и увидела, что он о чем-то шепчется с Абрахамом и другими бойцами, вооруженными теперь для боя, насколько позволяли наши скудные запасы. А потом Пол подошел ко мне, обнял и сказал, как сильно он меня любит и как ему жаль, что все так обернулось. Но потом велел мне надеяться, и тогда-то эта книга и перешла ко мне, а с нею его мушкет и маленький мешочек с тремя свинцовыми пулями. Он спросил, помню ли я, как он учил меня стрелять. Я сказала, что помню, и увидела, что остальные мушкеты тоже раздают — преподобному Келли и тем из женщин, кто не кормил грудью. Я хотела спросить, что он разумеет под надеждой. Но не успела я и слова сказать, как Абрахам, прихрамывая, взобрался на скамью и обратился к нам.
— Сейчас мы откроем эти вот двери, — прокричал он сквозь великий шум, — и эта позиция падет.
Он переждал, пока утихнет поднявшийся ропот, и продолжал:
— Мне стало известно, что здесь есть задняя дверь, и я был бы весьма обязан доброму преподобному, если бы он вас к ней провел. Сейчас через нее не пройти, но мы намерены поднять тут хорошую кутерьму и выманить главные силы неприятеля к фасаду, чтобы открыть вам путь. Ступайте же, соберите своих малых, да берите только ту провизию, что не задержит вас в дороге до Филадельфии.
Я взглянула на Пола и тотчас поняла по его глазам и по грустной улыбке, что никогда больше не увижу моего мужа. Он тихонько кивнул мне, словно говоря: «Не тревожься, Мэри. Все будет хорошо...»
И мы поспешили исполнить этот последний приказ. Когда мы собрали детей и немного еды, преподобный Келли провел нас мимо кафедры к маленькой двери в задней стене, а мужчины завалили за нами проход скамьями, чтобы никто не пошел за нами следом. Потом они вылили все оставшееся ламповое масло и зажгли несколько факелов.
За нашей спиной Абрахам распахнул двери, мужчины громко закричали и выстрелили из единственного мушкета, который не отдали нам. На этот звук орда и хлынула в церковь, как они и задумали. Раздался рев, долгие вопли и все звуки бойни. Мы выжидали, пока не услышали снаружи топот множества ног и не почувствовали, что тяжесть, давившая на заднюю дверь, отхлынула, — значит, вся эта масса тел перебралась к фасаду. Тогда мы незамеченными вышли в дверь и тихо полетели через дворы и дороги, скользкие от крови, но, по милости Божьей, теперь пустые, если не считать мертвых тел, и вскоре добрались до дальнего конца этого богом забытого города.
Я оглянулась и увидела, как в окнах церкви заплясали отблески огня, бросая дикие цвета на окровавленную траву. Пламя росло, и черный дым повалил из дыр в окнах, окутывая окрестные улицы и поднимаясь высоко над шпилем. Уверена, его было видно за много миль. Я слышала громкие крики всех Зараженных, горевших внутри вместе с моим любимым Полом и другими храбрецами. А потом настала одна тишина, и все это смертоубийство и безумие будто отодвинулись далеко-далеко.
Тогда я повернулась лицом к темной неизвестности леса впереди, и мы отправились в Филадельфию.
Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале
☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу
