Стою на школьном поле на отборе в футбольную секцию, а он уже зудит: «Куда ты лезешь, доходяга? Посмотри на нормальных парней».

Смотрю на самую красивую девчонку в классе, а он ядовито шепчет: «Ты ей не пара. Ей нужен настоящий мужик, а не такое ссыкло, как ты».

После школы я мечтал стать художником. Когда я пишу, этот голос затыкается — хоть ненадолго, на пару минут. Но стоило мне заикнуться о художественном колледже, как он тут же встрял: «Слишком рискованно. Сдохнешь под забором нищим оборванцем. Да и мазня твоя никому даром не нужна. Никто в здравом уме за это и цента не заплатит».

И я пошел горбатиться рядовым счетоводом в контору. Я убеждал себя, что голос просто пытается меня уберечь. Чтобы не переломали кости на поле. Чтобы не ославили перед всем классом. Чтобы не остался без гроша в кармане.

Шли годы. Дни, недели, месяцы слились в одну сплошную серую жижу, где ничего не происходило. Друзья женились, заводили детей, влезали в ипотеку, разводились, снова влюблялись, мотались по свету, строили карьеру. Их жизнь била ключом, кружила на американских горках. А я просто стоял в бесконечной очереди и безучастно смотрел, как чужие кабинки взмывают к небу.

И чем сильнее наваливались усталость и выгорание, тем наглее становился голос.

«Зачем это всё? Ради чего вообще по утрам сползать с кровати?»

«Ты нахрен никому не нужен».

«Вот она, твоя паршивая жизнь. И лучше уже не будет».

«Сдохнешь завтра — никто и бровью не поведет».

А потом по дороге на службу мне сунули в руки флаер: «Жизнь катится под откос? Не знаете, как всё изменить? Попробуйте DROP-Link. Революция нейропластичности. Вы себя не узнаете!»

И я решился. Плевать, как истошно протестовал мой собственный мозг. Адрес привел меня в медицинский центр в деловом квартале. Шестой этаж. Офис «DROP-Link» больше смахивал на модный стартап, чем на кабинет врача. Ни одного пациента — я едва успел присесть в приемной. По стенам развешаны портреты знаменитостей, сильных мира сего. Тоже их клиенты? Спросить я не посмел.

Меня пригласили в кабинет. Доктор Остерия встретила меня открытой, располагающей улыбкой. Психиатр. Стала расспрашивать про жизнь, про детство.

— Суть проста, — объясняла она. — Мы — это не наши мысли. Мозг способен на невероятные вещи, но вместе с тем производит тонны мусора. Мы с мужем разработали методику, которая выводит нейропластичность на новый уровень. Мы просто помогаем мозгу сосредоточиться на главном, отсекая лишнее. Никакого фонового шума.

— А это не опасно? — первое, что сорвалось у меня с языка.

— Побочных эффектов нет. Абсолютно безвредно.

— Но как это работает? Я просто перестану бояться? Никакого негатива?

— Негативные мысли останутся. Но только те, что жизненно необходимы. Если вы наткнетесь на змею, в голове четко вспыхнет: «БЕГИ!» — доктор Остерия мягко рассмеялась, но тут же вновь посерьезнела: — Мы лишь глушим белый шум. Чтобы вы смогли раскрыть свой истинный потенциал.

Звучало до безумия гладко и логично. Я вспомнил лица с портретов в холле. Наверняка они прошли через это. Добились высот просто потому, что их больше не держал за горло собственный страх. Вот в чем их секрет.

Я согласился. Хотелось покончить с этим немедленно, пока голос не успел взять верх со своим привычным: «Опасно. Развод. Всё равно ничего не выйдет».

Меня отвели в комнату, похожую на сомнологическую лабораторию, и надели на голову тонкий легкий шлем.

— Это нейролинк нового поколения. Он корректирует импульсы без всякого хирургического вмешательства.

— Сейчас вы уснете. Подумайте о чем-нибудь хорошем, — ласково сказала медсестра.

Мне снилась какая-то муть, из которой я то и дело выныривал. Открывал глаза, смутно понимал, что лежу в клинике, но тело не слушалось. У самой двери чернела тень. Там кто-то стоял. Молча. И просто сверлил меня взглядом. Затем я снова проваливался в морок: мне снилась родительская ферма и то, как я в детстве сломал руку. Снова всплывал на поверхность, снова утыкался взглядом в темную фигуру у порога. Казалось, этой пытке не будет конца.

Когда сознание окончательно прояснилось, рядом с кушеткой сидела доктор Остерия с той же теплой улыбкой. За ее спиной стоял муж.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально... только голова раскалывается.

И прежде чем доктор успела ответить, я понял: система сработала. Потому что голос внутри отозвался спокойно и ясно: «Голова скоро пройдет. Главное — всё позади, ты справился».

Остерия улыбнулась так, будто слово в слово услышала то, что прозвучало у меня в мозгу.

С этого дня жизнь пошла совсем по-другому. Ровно так, как обещали в рекламе. Тревога подавала голос лишь тогда, когда существовала реальная угроза здоровью. А поскольку саблезубые тигры по дороге на работу мне не встречались, внутри стояла блаженная тишина. Я снова взялся за кисти и даже выложил холсты в соцсети.

«Я вложил в них душу. Своего зрителя они обязательно найдут».

Я без малейших сомнений уволился из налоговой конторы и подал резюме в историко-художественный музей.

«А вдруг повезет? Попытка не пытка».

Директору пришлись по душе моя увлеченность и живой интерес к искусству. Меня взяли в отдел учета и хранения. Вместо унылых бухгалтерских проводок я оказался среди шедевров со всех уголков земли.

А когда я встретил Эмму, реставратора из нашей мастерской, то просто подошел и предложил выпить кофе. И она согласилась.

Здесь бы поставить точку и написать красивый финал. Но сказки не вышло.

Недели через три после процедуры я стал замечать незнакомца. Мужчина в темном дождевике с капюшоном то и дело провожал меня глазами по дороге на службу. И в обеденный перерыв тоже. Он маячил на автобусной остановке прямо напротив скамейки, где мы сидели с Эммой. На улице светило яркое солнце, а он стоял, закутавшись в свой балахон, и глубокий капюшон напрочь скрывал лицо.

— Вон тот тип в дождевике, — сказал я Эмме, кивнув на остановку. — Видишь?

Она удивленно вскинула брови:

— Да там же нет никого.

Потом рассмеялась:

— Тебе пора к окулисту. Ну или к психиатру.

Я моргнул, перевел взгляд — остановка была пуста.

Ночью сон не шел. Я подошел к окну и похолодел: он стоял внизу, под тусклым уличным фонарем, и смотрел прямо на мои окна. А затем двинулся к подъезду. Я задернул шторы и опустился на край кровати. Голос в голове отозвался без единого намека на панику: «Ничего страшного. В подъезд он не попадет. А начнет ломиться — вызовешь полицию».

Я погасил свет и замер, вслушиваясь в тишину. Тяжелые шаги на лестнице. Всё ближе. Ближе. Звяканье ключей на площадке.

Кто-то вставил ключ в МОЙ замок. Провернул его. И толкнул дверь.

Впервые с того дня на кушетке внутри меня взвыла застарелая животная паника: «Откуда у него ключи?! Уходи отсюда! Беги!»

Я скользнул за дверь. Он вошел в квартиру по-хозяйски, будто жил здесь годами, безошибочно зная, где что лежит. Полез в холодильник за колой, щелкнул выключателем, залив прихожую ярким светом. Я стоял за дверью, боясь вздохнуть. Стоило ему повернуться к окну, чтобы отдернуть штору, как я рванул к выходу.

Словно предвидя мой маневр, он среагировал мгновенно. Сшиб меня с ног в тот самый миг, когда пальцы уже коснулись ручки, и впечатал лицом в паркет. Я отбивался, молотил кулаками вслепую, но он навалился всем весом, намертво прижав меня к полу.

Я извернулся, задирая голову. Он скинул капюшон.

И я увидел его лицо. Это был я. Тот тип в дождевике был мной.

Только глаза у него были чужие. Я вглядывался в собственные черты, но за ними не было ничего. Лишь мертвая, сосущая черная пустота.

— Ч-что... что это такое?..

Он не ответил. Молча выхватил нож и дважды вогнал мне лезвие под ребра. Тело взорвалось дикой, раздирающей болью. Он занес руку для третьего удара, но за стеной, разбуженный грохотом потасовки, гаркнул сосед:

— Эй, вы там, завязали нахрен!

Двойник дернулся, отпустил меня и бросился вон из квартиры.

Кровь хлестала не переставая. Перед глазами всё поплыло, и мир окончательно погас.

Очнулся я в больничной палате несколько часов спустя. Хирург сказал, что жизненно важные органы чудом не задеты, хотя я потерял уйму крови. Приходили следователи. Естественно, я промолчал о том, что на меня напал мой собственный клон. Они сухо заполнили протокол и ушли. Я провел на койке еще два дня; стоило сомкнуть веки, как передо мной вырастала эта черная фигура в капюшоне. На третьи сутки я написал отказ от госпитализации и на негнущихся ногах поплелся прямиком в контору «DROP-Link».

Благодушная улыбка сползла с лица доктора Остерии в ту же секунду, когда я задрал футболку, показал свежие швы и выложил всё как на духу.

— Что это за чертовщина? — прохрипел я.

— Я... я не понимаю.

— Хватит врать! — сорвался я на крик. — Правду говорите! Что вы со мной сделали?!

— Мы правда не знаем, — пробормотала она, бледнея. — Судя по всему... непредвиденный побочный эффект.

— Побочный эффект?! Сколько раз вы проводили эту дрянь? Такое уже случалось?

Ее молчание было красноречивее любых слов. Я был их первым подопытным кроликом.

— Твою мать... — выдохнул я и бессильно осел в кресле. Обезболивающие отпускали, бок нещадно жгло.

— Ваша темная сторона... весь этот негатив как-то обособился. Похоже, он обрел плоть. Мой муж выдвигал нечто подобное в одной из своих работ. Но это была чистая теория...

— Чего он хочет? Этот второй я?

Она посмотрела на меня пустым взглядом:

— Ваша отрицательная сущность борется с положительной. За право обладать вами.

— То есть? Он хочет меня прикончить?

Она медленно опустила подбородок.

— И что теперь делать? Это можно откатить назад?

— Нет. Это... это необратимо.

Остерия долго гипнотизировала взглядом голую стену. Нет ничего страшнее, чем видеть, как у врача, на которого ты молился, опускаются руки.

— Вы должны уничтожить его первым, — глухо уронила она и добавила: — Но здесь кроется главная проблема. Ваша светлая половина не способна причинить вред ни одной живой душе. Даже ради собственного спасения. Вы запрограммированы видеть только добро. Вы не сможете никого убить.

И прежде чем она договорила, я с леденящей ясностью осознал ее правоту.

«Я никогда не отниму чужую жизнь», — безмятежно отозвался мой внутренний голос. И перед глазами встало, как два дня назад я целый час терпеливо выпроваживал из комнаты залетевшую муху, вместо того чтобы просто прихлопнуть ее газетой.

Супруги Остерия предлагали помощь: спрятать меня в своем лесном домике у озера, поднять на уши полицию. Но я нутром чуял — всё впустую. Мысли мои сочились паточным позитивом, но трезвый рассудок шептал правду: мне крышка. Сегодня.

К ночи наползает буря. Метеослужба объявила штормовое предупреждение. Небо затянуло черным свинцом, оконные рамы трещат под порывами ветра, словно бьют тревогу. Эмма обрывает телефон, но я сбрасываю вызовы и отправляю ее номер в черный список. Ей незачем в это влезать.

Только что вырубился свет. На последних каплях заряда ноутбука я строчу этот текст сюда, в сабреддит.

Мой двойник стоит на той стороне улицы. Теперь понятно, к чему был дождевик. Он всё просчитал с самого начала. Убить меня в грозу.

Он переходит дорогу и скрывается в подъезде.

«Буря скоро утихнет. И снова выглянет солнце», — ласково убаюкивает голос в голове.

Человек в капюшоне вставляет свой ключ в замок и толкает дверь.

«Нет худа без добра», — звенит беззаботный шепот у меня в висках.

Он переступает порог. В руке тускло поблескивает сталь. В черных глазницах — пустота.

Я нажимаю «Отправить».

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital

Последние озвученные страшные истории

Моя семья говорила, что пещеры — не женское дело

В детстве я играл в стучалочку со стеной

Мой загар никак не перестанет слезать

Меня заставляли быть английской леди. Они забыли, кем я была раньше

Моя малышка взрослеет. Её мать никогда этого не увидит

HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X

После прошлого поста я твердо намеревался пойти в полицию. Правда. Утром проснулся с мыслью, что с меня хватит: отдам кассету, все объясню и наконец предоставлю кому-то другому разбираться с чертовщиной, которая творится в «Final Cut Video».

Но стоило после работы выйти к машине, как я увидел, что ее вскрыли.

Водительская дверь распахнута настежь, бардачок выпотрошен, бумаги и хлам валяются прямо на асфальте. Сиденья исполосованы глубокими порезами, наружу лезет поролон. Тот, кто это сделал, искал не деньги. Им нужна была кассета. Они пытались замести следы.

Я на полной скорости помчался домой, но оказалось, что машина – лишь начало.

Входная дверь треснула, косяк полностью разнесло от мощного удара при взломе. Ящики комода выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Кошелек, ноутбук, телевизор – вся ценная техника на месте. Пропала только кассета. Мысль о том, что они знали о моих планах пойти в полицию, парализовала. Они вечно опережали меня на шаг. Но не в этот раз.

Я выхватил из комнаты бейсбольную биту, проверил телефон и прыгнул обратно в машину. В этот раз я ехал туда не как испуганный коллекционер или клиент. Я ехал как человек, которому нужна правда, и который пойдет ради нее на все. Они не помешают мне вернуть пленку.

Около пяти вечера колеса моей машины взвизгнули на парковке «Final Cut Video». Едва заглушив мотор, я выскочил наружу и с битой в руках бросился к дверям.

Ряды кассет в секции «НОВИНКИ», казалось, пристально уставились на меня. От приторного запаха полироли для пластика тошнило, свет зловеще отражался от боксов, заставляя названия мерцать.

Влажными от пота пальцами я крепче перехватил биту, высматривая любую опасность. Краем глаза уловил какое-то шевеление между стеллажами, но стоило резко обернуться – никого. Возможно, шалили нервы, но чутье вопило: они знали, что я приду.

– Вернулся за новым фильмом?

От неожиданности я чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Фульчи вырос прямо передо мной, в какой-то паре сантиметров.

– Нет… на самом деле… мне нужны ответы. Сейчас же, – выдохнул я, заставляя дрожащие руки крепче сжать рукоять биты.

Он сузил глаза и расплылся в улыбке, словно владел тайной, которая мне и не снилась:

– О? И что же ты хочешь знать?

Я с трудом сглотнул, чувствуя, как перехватило горло:

– Я знаю, что записано на тех кассетах… Рот… он ведь хладнокровно убил тех подростков в Саммербруке. А Хупер… ее семья… это твоих рук дело. Ты их убил.

Его голос упал на октаву ниже, но в тоне послышалось искреннее веселье:

– Я никого не убивал. Я создавал искусство. А ради ремесла порой приходится приносить жертвы.

– Да это же живые люди, ради всего святого! Это выходит далеко за рамки режиссуры! – закричал я, отступая глубже в проход, чтобы увеличить дистанцию.

– А, видишь? Ты упускаешь суть, – Фульчи подался вперед. – Я дарю им новую жизнь, увековечиваю их. Как думаешь, вспомнил бы их хоть кто-то, продолжи они влачить свое серое, заурядное существование? Кто назовет имена жертв серийных убийц? Зато культовых персонажей хорроров знают абсолютно все. Это не просто фильмы, парень. Это культ. Культ с хорошим светом.

– Ты безумен, – отрезал я. – Отнимать чужие жизни – это не искусство.

– Ты ни хрена не понимаешь! – взревел он, точно ребенок в истерике. – Я ошибся в тебе. Я-то думал, ты хочешь творить, а не просто чахнуть над коллекцией. Ты не готов отдать за это жизнь. Ты не настоящий фанат ужасов.

– Ты промыл мозги Роту, чтобы он прикончил друзей, ты убил родителей Хупер… Ты просто конченый псих, ясно тебе?!

– Нет… совсем мимо, – он зловеще рассмеялся, глядя на направленную на него биту.

– Хватит этого бреда!

В отчаянной попытке заткнуть его я наотмашь взмахнул битой. Но прежде чем дерево достигло его головы, чьи-то руки мертвой хваткой вцепились в мои запястья.

– Пустите! – закричал я, отчаянно извиваясь в тщетной попытке вырваться из западни. Мне удалось съездить Роту локтем в плечо. Удар вышел добротным, парень глухо крякнул, но это его не остановило.

Вдвоем они поволокли меня в глубь прохода. Навалившись всей массой, нападавшие впечатали меня в соседний стеллаж. Полки затряслись от безумной возни, хлипкие стенды накренились, и десятки пластиковых боксов лавиной посыпались на пол, с грохотом разлетаясь в разные стороны.

В разгаре потасовки биту выбило из пальцев, и она со свистом улетела куда-то под ноги. Ударом кулака в челюсть удалось заставить Рота покачнуться и отпрянуть назад, к полкам. Но прежде чем я успел потянуться за оружием, в ребра с сухим хрустом прилетел страшный удар битой, и мир вокруг мгновенно сузился до размеров темного туннеля. Я рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Легкие полностью опустели.

Хупер послушно протянула биту Фульчи. Тот перехватил ее с будничной улыбкой и брезгливо швырнул в угол.

– Ай-яй-яй, – вздохнул он, перешагивая через мешанину раскиданных кассет и застывая прямо надо мной. – Придется прибраться здесь позже. Хупер, Рот… тащите нашего друга в заднюю комнату. Я хочу ему кое-что показать.

Мешкать они не стали. Меня потащили по темному коридору мимо выцветшего плаката к фильму «Нападение помидоров-убийц». При повороте за угол я сильно приложился плечом о стену и невольно застонал от резкой боли.

Тяжелая дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» распахнулась, открывая кромешную тьму.

Фульчи щелкнул выключателем, и свет залил комнату, которая меньше всего на свете походила на служебное помещение магазина. Голый бетонный пол, стены до самого потолка заставлены промышленными металлическими стеллажами. На полках ровными рядами выстроились сотни безликих черных видеокассет и дисков без маркировки. На каждой коробке белела лишь скромная наклейка с номером и фамилией. Сотни фамилий.

И тут я увидел их. Примерно дюжина человек сидели ровным кругом прямо на полу. Мужчины, женщины, даже подростки лет шестнадцати, не старше. Все как один одеты в темную одежду, головы опущены, глаза закрыты. Перед каждым на полу стояла расчехленная видеокамера, и красные огоньки записи мерно мигали в такт синхронному дыханию. Казалось, люди погрузились в глубокую медитацию или безмолвно молились стоящей перед ними технике. Я узнал каждого из них. Именно эта безликая толпа стояла прошлой ночью под моими окнами и гипнотизировала дом взглядом.

Фульчи медленно прохаживался между ними, точно проповедник перед паствой.

– Знакомься, – он указал рукой на живой круг. – Наша верная съемочная группа. Каждый крик, каждый порез и каждый кадр, который довелось увидеть на пленке, – все это их заслуга. Камера для них – святое причастие, а объектив никогда не врет.

Он опустился на корточки рядом с самым юным участником – бритоголовым мальчишкой с испачканными в крови кончиками пальцев – и аккуратно поправил штатив перед ним.

– Они учатся, снимают и, что самое главное, заслуживают право на имя. Каждый начинает обычным зрителем, вуайеристом. Но со временем всем хочется заглянуть за кулисы, узнать изнанку процесса, – его палец указал на стеллажи с кассетами. – Каждый завершенный проект попадает в наш каталог, а каждый творец становится частью коллекции. Смерть мимолетна, а искусство… искусство бессмертно.

Веки мальчишки дрогнули, и он едва слышно прошептал одними губами:

– Мотор.

По рядам сидящих пробежал низкий, утробный гул. Люди принялись тихо, монотонно напевать, и их тела начали мерно покачиваться в такт этому безумному мотиву. Я попытался отвернуться, чтобы развидеть этот кошмар, и наткнулся взглядом на большую перфорированную доску на дальней стене. Вся ее поверхность была упрятана стоп-кадрами, случайными снимками и фотографиями, сделанными издалека через мощный длиннофокусный объектив.

На снимках были жертвы. Десятки испуганных до смерти людей. Мое фото красовалось среди многих других, причем строго по центру композиции. Кто-то размашисто вывел под ним красным маркером: СЪЕМКА В ПРОЦЕССЕ.

Фульчи проследил за моим взглядом и довольно прищурился.

– Видишь? Ты стал частью проекта гораздо раньше, чем думаешь. Мы снимаем тебя с первой секунды, как ты переступил этот порог.

Он подошел к одному из металлических стеллажей и выудил свежий пластиковый бокс. Эта коробка не была разбита или затерта временем, как остальные – глянцевая, чистая, будто только из типографии. Он поднял ее повыше, демонстрируя мне, и внутри у меня все оборвалось. С обложки на меня смотрел я сам – точный стоп-кадр того момента, как я испуганно выглядываю из-за жалюзи собственного окна.

ИНИЦИАЦИЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА

– Это твой большой дебют, – в его голосе сквозила ядовитая, издевательская усмешка.

Я промолчал. Горло перехватило судорогой. Пальцы Хупер и Рота мертвой хваткой впились в мои плечи – так загонщики удерживают животное перед финальным ударом.

– Не принимай на свой счет, – проворковала над ухом Хупер. – Перед первой сценой все немного нервничают.

Фульчи с сухим пластиковым кликом опустил кассету на ближайший рабочий стол.

– Ну же, давай выставим тебя перед объективом. Ты ведь у нас прирожденный актер.

Пение сектантов стало громче, они разом открыли глаза и уставились прямо на меня. По комнате забили резкие красные стробоскопические вспышки – огоньки записи на камерах сфокусировались на моем лице. Мозг панически вопил, требуя двигаться, сделать хоть что-то, но тело отказывалось повиноваться.

Со стола он подобрал мелкий металлический предмет. Это был канцелярский нож.

– Не переживай, – бросил Фульчи, со щелчком выдвигая лезвие. – Нам нужен всего один хороший дубль.

В этот миг страх заставил меня очнуться. Резкий удар левым локтем назад пришелся Роту прямо в ребра. Тот согнулся от боли, выпустив мои руки. Хупер истошно взвизгнула, стоило мне выкрутиться из ее хватки. В отчаянии она попыталась перехватить меня, но я уже спотыкался на пути к выходу, а Фульчи бросился в погоню.

– Не выключать камеры! – заорал он, когда я вылетел в коридор.

Каждый шаг отзывался невыносимой болью в месте, куда прилетела бита. Дышать становилось все труднее – каждый вдох резал легкие, точно осколки стекла. На данном этапе я уже не столько бежал, сколько пытался удержать равновесие и не рухнуть.

Монотонное пение за спиной переросло в безумный хохот – секта лавиной неслась следом, топот сотен ног грохотал совсем близко. Я краем глаза ловил силуэты видеокамер, красные огоньки которых прыгали в темноте, точно чужие глаза. Не рискуя больше оборачиваться, я мчался изо всех сил.

– Не беги! – эхо разнесло голос Фульчи где-то позади. – Фокус собьется!

Я ворвался в торговый зал и с размаху налетел на стеллаж, отчего куча кассет с грохотом полетела на пол. Одна из них от удара раскололась, и черная магнитная лента змеей расползлась под ногами.

Сердце бешено колотилось, но остановка означала смерть. Адреналин бурлил в венах, пока я пробивался к выходной двери. Пальцы скребли по краям полок, тело умоляло двигаться быстрее. Крики Хупер и Рота рикошетили от стен магазина, а за ними слышалось шуршание ног десятков других преследователей.

Я всем телом вышиб стеклянные двери наружу, на парковку. Неоновая вывеска «Final Cut Video» над головой мигала, словно умирающее сердце. Прохладный ночной воздух хлестнул по лицу, а из дверного проема за мной уже вываливалась безумная толпа.

Вскинув камеры, они преследовали меня, словно стая диких зверей. Паника сковала движения, я судорожно пытался нащупать ключи в кармане.

Я отпер замок и заскочил в салон в тот самый миг, когда чужая рука едва не царапнула меня по плечу.

Я захлопнул дверь и в ужасе наблюдал, как они с диким остервенением облепили машину. Автомобиль заходил ходуном под их весом. Кто-то со всей дури колотил по лобовому стеклу, отчего по нему поползли паутины трещин, другие пытались выломать запертые двери.

Задыхаясь от страха, я вогнал ключ в замок зажигания и провернул его. Хор окровавленных кулаков забарабанил по водительскому стеклу, и двигатель, наконец, мощно взревел.

Шины взвизгнули по асфальту, стоило мне до упора утопить педаль газа. Машина рванула вперед, сбросив нескольких сектантов с капота.

Тошнотворные глухие удары тел о металл слились со звуками криков, пока я пробивал себе путь сквозь этот хаос. Некоторым все же удалось мертвой хваткой вцепиться в капот и борта.

Одним резким, крутым виражом я отправил их в полет.

Парочка безумцев угодила прямо под колеса, когда я на полной скорости разносил парковку. Машину жестко подбрасывало от каждого наезда на тело. Их истошные вопли перекрывали рев мотора, я кожей чувствовал жуткое трение под колесами.

В этой неразберихе кто-то прокатился по лобовому стеклу, а сзади кулаки яростно молотили по багажнику. Этот глухой стук преследовал меня, пока я с пробуксовкой вылетал на трассу.

Я параноидально косился в зеркала, высматривая силуэты чужих фар за спиной, по пути к межштатной автомагистрали. К огромному облегчению, погони не было.

Машины, которые обгоняли меня на шоссе, заставляли вздрагивать – я то и дело думал, что это может быть секта Фульчи.

Я честно понятия не имел, куда еду, просто продолжал гнать и сворачивать на случайных съездах в надежде, что они меня никогда не найдут. Я не смел смотреть в зеркало заднего вида дольше, чем это было необходимо.

Онемение расползалось по рукам от того, как долго и сильно я сжимал руль. Ребра пульсировали от мучительной боли, а жжение в груди напоминало нападение тысячи пчел. Каждая попытка вздохнуть превращалась в жалкий, поверхностный хрип, отчего по краям поля зрения сгущались тени.

Не оставалось сомнений, что у меня трещины или переломы ребер, но я не мог позволить себе остановиться и заняться ими прямо сейчас. Мили проносились мимо, и я едва замечал их, пока на приборной панели не вспыхнул индикатор пустого бака.

Я свернул на следующем съезде и припарковался у колонки ближайшей заправки. То, что должно было быть машинальным действием, показалось каторжным трудом, пока я путался, пытаясь открыть крышку бензобака и вставить пистолет, чтобы заправить бак.

Дрожь пробежала по позвоночнику, когда в памяти всплыла перфорированная доска, моя фотография и слова под ней: СЪЕМКА В ПРОЦЕССЕ.

Моя любовь к ужастикам обернулась против меня: Фульчи использовал ее как оружие. Те кассеты не были дружеским приглашением – они служили инструментом самой извращенной дрессировки. Этот псих не просто пытался запугать или подчинить меня, он целенаправленно делал меня частью своего жуткого сценария.

Сильнее всего пугало осознание того, насколько легко ему удавалось манипулировать сознанием людей. Он уже сколотил вокруг себя толпу фанатиков, слепо верящих в его бред. Возможно, в чем-то он оказался прав: в хоррорах действительно скрыта доля религиозного поклонения.

Может, в этом и заключается истинная суть ужасов – способ выдрессировать и выпустить наружу монстров, которые изначально сидели внутри каждого из нас? Если это так, то сколько еще таких потенциальных тварей бродят по свету в ожидании команды?

Заправочный пистолет отщелкнулся с громким кликом, оборвав мои мысли. Я вернул его на место, забрался обратно в салон и с тяжелым хрипом рванул с места.

Когда машина снова влилась в поток на шоссе, мир за лобовым стеклом размазался в мешанину красок и бешеного движения. Пейзаж циклично повторялся с каждой милей, уходящей в бесконечную ночь, напоминая сцену, которую я никак не мог вырезать при монтаже.

Тело отчаянно умоляло о сне, но единственной причиной, по которой я продолжал держать глаза открытыми, была дикая боль в ребрах – она расползалась по груди и горела, точно лесной пожар.

Время окончательно потеряло смысл. Наконец я свернул на парковку какого-то зачуханного придорожного мотеля. Никогда еще я не был так счастлив видеть подобную помойку.

Короткий разговор с парнем за стойкой даровал мне ключ от номера, в котором стойко пахло смесью старых сигарет и хлорки. Несмотря на малопривлекательный вид комнаты, за последние несколько дней я впервые почувствовал себя в относительной безопасности.

Сразу же заперев дверь и убедившись, что снаружи все чисто, я набрал свою страховую компанию. Сообщил про фургон, который протаранил меня сзади, и подробно описал масштаб повреждений после погрома в доме.

Затем я набрал полицию. Выложил копам все, что знал: точный адрес магазина, номерной знак фургона преследователей и то, что довелось увидеть на кассетах. Офицер на том конце провода заверил, что будет проведено тщательное расследование и со мной свяжутся позже для официальной дачи показаний.

Мне очень хотелось бы верить, что они отнеслись к моим словам серьезно, но стопроцентной уверенности у меня нет. Пока что я перекантуюсь в этом мотеле и залягу на дно.

Я публикую это, потому что люди должны знать: если со мной что-то случится или если у кого-то есть хоть какая-то информация о «Final Cut Video»… пожалуйста, немедленно свяжитесь с властями. Пусть у меня есть комната с четырьмя стенами, замком и светом, который я могу оставить включенным на ночь, я никуда отсюда не высунусь, пока не буду уверен, что выходить на улицу снова безопасно.

Как только я узнаю новые подробности по моему делу, я продолжу выпускать обновления. До тех пор это будет мой финальный пост на эту тему.

Даже несмотря на то, что я вырвался…

Не думаю, что они уже закончили съемку.

~

Оригинал

P.S.:
Сегодня у Пингвина день рождения. Причём уже шестой =)

Честно говоря, даже не верится. Шесть лет мы с вами читаем страшные истории, открываем люки подвалов, которые лучше было не трогать, строим теории и периодически коллективно решаем, что сегодня спать со светом - это именно то, что надо

По такому поводу было решено сделать небольшой сюрприз

На подписку от 3 до 12 месяцев в течение недели будет действовать скидка. Так что если давно хотели заглянуть глубже в архивы или просто остаться с Пингвином подольше и поддержать проект - сейчас самый подходящий момент ❤️

Подписаться можно здесь - БОЛЬШАЯ КРАСНАЯ КНОПА

Но одним этим дело, конечно, не закончится!
В это воскресенье в закрытом канале снова устраиваем наше совместное погружение в серию.

Мы нашли серию про няню, старый дом и три очень странных правила.
Самое важное из них звучит довольно просто: если ребёнок заговорит о человеке в подвале - игнорировать.
Проблема в том, что ребёнок явно чего-то боится. Родители явно что-то скрывают. А из-за подвальной двери по ночам начинают доноситься звуки.

Растягивать её на несколько недель нам показалось преступлением, а тут ещё и повод хороший. Поэтому все части выйдут в один день.
Начнём и в этот же день доберёмся до финала 😊

Так что на воскресенье советую запастись чаем, чем-нибудь вкусным и свободным вечером. Подробности по времени и формату ещё напишу отдельно в телеграм.
Спасибо всем, кто читает Пингвина все эти годы, и отдельное спасибо тем безумцам, которые с нами уже не первый год!

Шесть лет позади. Надеюсь, впереди ещё не один год и сотни хороших историй.
А вам искренне желаю, чтобы страшные истории в вашей жизни встречались только в наших историях

Ваш Пингвин Полуночник, всем бу 🌕

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Вы, наверно, удивились бы, узнав, сколько трупов можно найти в пустыне.

И еще больше удивились бы, узнав, как часто люди с этими трупами забавляются. А впрочем, не знаю. Раз почти все мы тут — торчки или неблагополучная молодежь, которой на роду написано повторять ошибки мамаш-алкоголичек и папаш-извергов, может, вы и вовсе не удивитесь.

Гвоздь прошлой зимы — труп — нашел мой лучший друг Кэмерон: старика в развалившемся трейлере. Седая борода, слипшаяся от трупного сока, свисала ниже костлявых колен, поэтому Кэмерон купил ему в «Все по доллару» красный колпак и окрестил Сатаной Клаусом. Сатана Клаус пользовался большим успехом у всего пустынного отребья, пока Гиджет Ганьон не проболталась брату, а брат у нее был помощником шерифа.

Кэмерона это взбесило. Он вырос не здесь и здешних правил не понимал: стукач найдется всегда, нытик найдется всегда, урод найдется всегда, и всегда найдется кто-то, кто мечтает тебя убить.

А если бы и понимал, ни за что бы не поверил, что урод и та, кто мечтает его убить, — это я, в одном лице.

Мы с Кэмероном знали друг друга с тех пор, как подростками лежали в окружной психбольнице. Впервые в жизни у обоих было чувство безопасности и хоть какой-то порядок. Честно говоря, я по этому скучаю.

Как только стало можно, мы съехались. Сразу скажу: любовниками мы не были. Даже не пробовали. Секс у меня был неотделим от травмы, а разделять их я не особенно рвалась, так что целомудрие хранила добровольно.

Кэмерона это приводило в восторг, потому что комплекс Мадонны и блудницы был у него размером с Вавилон. Я была его чистой, непорочной принцессой. Поэтому он платил половину по моим счетам, поддерживал меня морально и ничего не просил взамен.

Не то чтобы он сам обходился без секса. Кэмерон был кобель, каких поискать. Только ради этого он и ходил на рейвы и вечеринки: ради девок.

На такой вот вечеринке я и познакомилась с Папочкой.

Гуляли в раздолбанном складе, где пахло падалью и спиртным. Поначалу Кэмерон от меня не отлипал — наверно, чтобы никто не налетел и не стащил его Мадонну с пьедестала. Но долго это не продлилось. Никогда не длится. Одна девица, смутно мне знакомая (черные волосы до пояса, а косметики столько, что впору соскребать шпателем), пялилась на него без всякого стеснения.

По-моему, это было неуважение: на непосвященный взгляд мы с Кэмероном все-таки были парой.

Кэмерон к тому времени набрался. А пьяный он распускает руки, даже со мной. Поэтому я прижалась к нему, обвилась вокруг. Ему понравилось: обниматься можно, от этого пьедестал не рушится. От этого он только чувствует себя особенным.

Но я дала маху.

Мы сидели в углу и начали дурачиться. Он смотрел на меня так, как больше никто никогда не смотрит: светло, тепло, с надеждой, будто я самый главный человек на свете. Я чувствовала, что качаюсь на краю пьедестала. И тут он потянулся меня поцеловать.

Я запаниковала. Опомниться не успела, а уже бежала.

Я представляла себе, что лечу: выскочу наружу, оттолкнусь и взмою в бешеный круговорот созвездий. Я почти видела это: склад уменьшается внизу, ночной ветер остужает тошнотный жар внутри. На один безумный миг я почувствовала, как из кожи лезут перья: жесткие, колючие, растут на глазах.

Я выбежала наружу и остановилась. Ни перьев, ни полета, ни ночного ветра, который соскоблил бы с меня все поломанное.

Когда Кэмерон меня нашел, холод уже пробрал меня до костей, и меня трясло.

Только когда он тронул меня за плечо, я поняла, что плачу. Торопливо вытерла глаза и обернулась.

Черноволосая девица топталась в нескольких шагах. На лице у нее была улыбочка, не то тревожная, не то довольная.

— Слушай. — Язык у Кэмерона слегка заплетался. — Мы с Деметрией уходим. Доберешься домой?

— Ее зовут не Деметрия, — сказала я со всей скукой, какую смогла изобразить. — Ее зовут Бритни.

Он вдруг стал заметно трезвее.

— Ты же понимаешь, что неважно, как ее зовут?

Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, ужасно долго. Он чего-то ждал, и я это знала. Но дать этого не могла. А если бы и могла, то перестала бы для него что-то значить в ту же секунду, как он это получит.

— Не заставляй ее ждать, Кэмерон.

Лицо у него как-то вытянулось кверху, а потом опало в плоскую улыбку. Он вяло махнул мне и ушел с Деметрией.

Я досчитала до тысячи и вернулась внутрь.

На меня волной накатила влажная духота: пот, моча, пивная отрыжка. Толпа извивалась и копошилась, как черви. Гремела музыка. Над всем этим крутились дешевые огни. Все казалось таким бессмысленным. Ничего здесь сегодня не произойдет. Ничего здесь не произойдет никогда, ни в какую ночь.

Я опустила глаза. Среди жвачки, пролитой выпивки, выбоин и пятен на полу были написаны черным маркером три слова:

Иди к Папочке

Под ними стрелка показывала на восток.

Я подняла глаза на бессмысленную вечеринку и подумала о Кэмероне, о том, как он на меня смотрит. Сейчас он так смотрит на Деметрию.

Я пошла по стрелке.

На середине склада была еще одна надпись и еще одна стрелка:

Не останавливайся

По ней я дошла до задней стены, до следующей надписи маркером:

Скорее, Папочка тебя ждет

Эта стрелка была до нелепости длинной и упиралась в невзрачную дверь, которую иначе я бы и не заметила.

Я открыла дверь. Пахнуло холодным, затхлым воздухом. Я вдохнула полной грудью: все лучше, чем потная духота за спиной.

Передо мной была шаткая железная лестница. Я спустилась, и в награду меня ждала следующая надпись:

Папочка зайдет сзади

Я свернула в низкий бетонный коридор, где мигали лампы дневного света. В дальнем конце что-то показалось: костлявое, скрюченное и ужасно маленькое.

Труп.

Голова его привалилась к стене, отвисшая челюсть зевала в потолок. Над ним потекшими буквами было выведено одно слово:

ПАПОЧКА

Рядом с Папочкой стояла железная бочка. Я заглянула и отшатнулась, давясь: на дне была полусгнившая жижа из дохлых грызунов. С другой стороны стояла тумбочка, а на ней пластмассовая миска с шоколадными поцелуйчиками «Херши». На табличке от руки было написано:

Подари Папочке поцелуйчик

Одной этой безумной хрени хватило, чтобы вечер был спасен. Чуть усмехнувшись, я развернула конфету и сунула Папочке в разинутый рот.

Через секунду он вздрогнул и начал жевать. Голова слабо мотнулась. С тяжелым кряхтением он завалился вперед, так что глазницы уставились прямо на меня. Внутри что-то поблескивало, темное и радужное, как грязная нефть. Он проглотил поцелуйчик и заговорил:

— Чего ты от меня хочешь?

Ужас и веселье закрутились во мне бешеным смерчем.

— Чего?

Он подался вперед, и высохшее тело со стуком грохнулось на бетон.

— Я могу дать тебе одну вещь. Любую, но одну. Что это будет?

Я задумалась. Всерьез. Раз уж на свете бывают трупы, которые исполняют желания и обожают «Херши», грех не воспользоваться.

Только я не знала, чего пожелать.

Быть нормальной я не хотела. Нормальные — это такие, как Деметрия.

Другой жизни не хотела. Зачем, если мне и эту-то жить едва хочется?

Кэмерон мне не светил: для этого ему пришлось бы стать кем-то совсем другим.

Денег не хотела. Дома не хотела. Работы получше не хотела. Все это перемены. А любая перемена рано или поздно приносит боль. Боли мне хватит на всю жизнь.

— Не знаю, — сказала я.

Темные глаза Папочки вспыхнули.

— Это несколько осложняет дело. — Он улыбнулся; бумажная кожа треснула и разошлась, как лак на фарфоре. — Зато интереснее. Дай-ка мне крысу. — Он показал на бочку с падалью. — Мне нужен белок.

Мне и в голову не пришло отказаться. Впервые на своей памяти я по-настоящему чувствовала себя живой. Я выудила из месива раскисший хвост. Вытянулась только половина крысы, и та на глазах расплывалась прозрачной гнилью.

Я бросила ее Папочке. Он кинулся, как спаниель, поймал ее ртом, проглотил целиком и сказал:

— Я могу назвать тебе самое заветное желание твоего сердца и исполнить его.

— Зачем?

— Затем, что могу.

Только такое объяснение я и признавала, только в такое и верила, только в нем и был смысл.

— Тогда давай.

— Не все так просто. Мне нужна энергия.

— Еще крыс?

— Ну… в каком-то роде, — хихикнул он. — Но не совсем. — Он выжидательно смотрел на меня. Глазницы безумно поблескивали, отражая все цвета под солнцем и еще несколько таких, каких я не сумела бы описать. Сверху бухала музыка, с потолка сыпались струйки пыли, и гул отдавался по всему Папочкиному логову.

— Не понимаю.

— Люди. Мне нужны люди. Вернее, части людей. Кожа, глаза, волосы, печень…

Я подозрительно на него покосилась, прикидывая, как быстро бегает этот гад из «Обезьяньей лапы».

— Все это ты мог бы взять у меня.

— Ты моя клиентка. Клиент платит цену, которую назначает исполнитель. А мне ты платишь телами. Мне нужны два глаза, два легких, один желудок, одна печень, одна кожа… — Он все перечислял и перечислял, кажется, все органы человеческого тела. Потом закончил: — И каждый должен быть от другого человека.

Я немного подумала.

— Ты покажешь мне, чего я хочу, — что-то такое, мысленно добавила я, от чего я стану счастливой, — и дашь мне это?

— Клянусь своим именем.

— А оно…?

Он погрозил пальцем.

— Извини, дорогуша. Имена здесь — это сила. Но клятва именем, произнесенным или нет, нерушима.

Я смотрела на него. Он широко улыбнулся, и остатки мумифицированной кожи полопались и осыпались хлопьями, как снег. Под лампами он был похож не то на хеллоуинскую декорацию, не то на неудачный фотошоп. Кроме глаз: эти темные, шевелящиеся сгустки почти невидимых цветов.

Я повернулась и поднялась обратно на вечеринку.

Почти сразу я заметила в другом конце зала длинный блестящий занавес черных волос. На один торжествующий миг я решила, что это Деметрия, но нет. Хотя похожа, и мне этого хватило. Она нервно бродила по залу, трагически переросшая маленькая девочка, которая потерялась.

Я притворилась, будто это я везу ее домой, и отвела вниз. Папочка исказился, задрожал и вырос во что-то, заслонившее свет, во что-то, на что я не могла смотреть без паники, и проглотил ее целиком.

Я не открывала глаз, пока Папочка не откашлялся.

У него наросла кожа: толстая, мясистая, без губ. Почему-то она до смешного напоминала пухлую диванную обивку. В запавшем рту поблескивали тусклые, растрескавшиеся зубы.

— Сегодня еще будет?

До конца ночи я добыла Папочке желудок, два глаза и печень. Выбирала грязных, пыльных мужиков, из которых будто уже высосали все соки. Бездомных торчков, людей, которые по всем статьям и так уже исчезли.

Я знаю, какая это мерзость, но постарайтесь понять. Все, что я вообще способна чувствовать, — это страх и паника, и то лишь когда кто-нибудь неожиданно до меня дотронется. Представляете, каково это? Быть тупой и пустой, как рептилия, и оживать, только когда что-то нечаянно швырнет тебя обратно в худшие минуты твоей поганой жизни? Я бы что угодно отдала, чтобы это изменить. Что угодно, лишь бы появилось что-то, от чего я стану счастливой.

Вот я и кормила Папочку людьми, которых никто не хватится. Их легко найти, если знаешь, что искать. Мужики со втянутыми щеками на детских велосипедах, женщины с красивыми фигурами и древними затравленными лицами, запорошенные пылью подростки и старики, спящие в пустыне под брезентом.

Ушел на это месяц.

За этот месяц Кэмерон начал встречаться с Деметрией. Она проводила в моей квартире больше времени, чем я. Однажды я пришла после долгой смены и застала ее, когда она ему отсасывала. Тогда я ушла к себе в комнату и начала собирать вещи.

Вещей у меня немного, так что управилась я быстро. Кэмерон перехватил меня, когда я закидывала в багажник последнюю сумку. Глаза у него были мокрые.

— Она для меня ничего не значит, — сказал он.

Я захлопнула багажник.

— Тогда ты говнюк, Кэмерон.

— Скажи, чтобы я ее бросил. Я брошу.

— Я тебе не мамочка.

Он запустил пальцы в волосы. Губа у него задрожала. Меня захлестнуло отвращение.

— Ты самый важный человек в моей жизни.

— Только потому, что не могу им быть.

Я села в машину и уехала.

После пары зверски холодных ночей под звездами я перебралась на склад, к Папочке.

Он пел мне колыбельные и кормил поцелуйчиками из той грязной пластмассовой миски. Сколько бы я ни съела, миска не пустела. Папочка не ждал от меня ни разговоров, ни нежностей, ни вообще никакого внимания.

В общем и целом это было облегчение.

На работу я, конечно, ходила по-прежнему. Кэмерон являлся каждый вечер. Всякий раз, как он входил, меня охватывало жестокое торжество. Он по-прежнему смотрел на меня как всегда: будто я единственная, кто хоть что-то значит.

Потом за ним притащилась Деметрия. Драка получилась на загляденье, образцовый мордобой белой рвани. Ему с Деметрией запретили появляться, а мне влепили выговор.

Меня это не особенно трогало.

В тот вечер я нашла за рестораном оборванного толстяка в вонючей одежде. Сказала, что он может пожить у меня, если хочет. Он был недалекий, как ребенок, и поверил мне на слово.

Папочка быстро его съел и выплюнул кости в крысиную бочку. Потом рыгнул (огромные мясистые щеки захлопали, как паруса на ветру) и сел.

— Почти закончили, — сказал он. — Осталось одно тело.

Я быстро прикинула.

— Два. Сердце и мозг.

Он снисходительно хихикнул.

— Мозг у меня был все это время. Мне нужно только сердце.

К этому времени Папочка смахивал на помесь Носферату, чудовища Франкенштейна и картины Пикассо: бледный, мясистый, мускулистый, с нелепыми кудрями, как у красавца с обложки дамского романа, и толстым, неприлично красным ртом, который не очень подходил к коже. Один глаз зеленый, другой карий. Вместо белков все так же клубилась мутная нефтяная радуга.

— Сегодня найду, — сказала я.

Он театрально помедлил.

— Для сердца есть особое правило.

Кожа у меня натянулась.

— Мне нужно твое сердце.

Пульс тяжело и медленно забился в горле.

— Это против правил.

Он засмеялся.

— Ты не поняла. Мне не нужна эта, — он постучал меня по груди, — усталая мышца. Мне нужно твое сердце. Только… оно в другом человеке.

— О чем это ты? — ровно спросила я.

— Сердце, которое принадлежит тебе, — это сердце, которое тебя любит.

— Ты про Кэмерона.

Он улыбнулся и кивнул.

Я чуть не ушла.

Но зачем? Кэмерон на самом деле меня не любил. Он любил свою иллюзию. Свою чистую маленькую принцессу. Ту, до которой нельзя дотронуться. Ту, что слишком хороша, чтобы до нее дотрагиваться.

Получался парадокс. В ту самую минуту, когда он получит, чего хочет, он это и потеряет.

Но он мог помочь мне получить то, чего хочу я. Если он правда меня любит, это сделает его счастливым.

Ведь сделает?

Я поехала на нашу старую квартиру и постучала. Кэмерон открыл; от него пахло грязной одеждой и виски. Увидев меня, он вытаращил глаза. А потом заплакал.

— Она ушла, — сказал он. — Прости меня.

— Тебе не за что извиняться. — Я вошла и обняла его. Он начал распускать руки. Я позволила.

Может, потому, что на этот раз я была готова, а может, потому, что в конце тоннеля наконец забрезжил свет, но все было ничего. Не то чтобы приятно: сердце колотилось, меня мутило, а он был слишком пьян, чтобы многое суметь. Но он был нежный и осторожный.

Он получил, чего хотел.

Пока он не сообразил, что сбросил своего ангела с пьедестала, пока не успел забрать у меня мое сердце, я уговорила его прокатиться.

Никогда я не видела его таким счастливым, как по дороге на склад.

Я вела его через склад, то и дело останавливаясь, чтобы обняться или поцеловаться. Ничего страшного. Хорошо, когда он счастлив. Услуга за услугу.

Только увидев Папочку, громадного и ухмыляющегося под лампами дневного света, Кэмерон понял, что дело неладно.

Папочка встал. Вид у него был жуткий: под три метра ростом, весь неправильный, помесь всех детских кошмаров разом.

— Назад, — сказал мне Кэмерон.

Папочка ринулся на нас. Кэмерон толкнул меня к лестнице. На долю секунды я почувствовала его ладонь на спине, почувствовала, как бьется пульс у него в запястье.

А потом Папочка вырос, заслонив свет. Кости скрипели и трещали, и он взорвался во что-то, чего мне было не постичь.

И Кэмерона, как и всех до него, не стало.

Сердце у меня заколотилось, от горя или от волнения, я сама не понимала.

— Все, — сказала я. — Ну и где оно?

— Где что? — Папочка сладко потянулся.

— То, чего я хочу. — Я чувствовала, как подскакивает давление. — То самое, чего я хочу.

— Ты про заветное желание твоего сердца?

— Да!

Он ухмыльнулся и присел на корточки, как бегун на старте.

— Вот оно. — Он глубоко вдохнул.

Тишина была невыносимой. Она нависла над головой, как давящая тяжесть.

А потом Папочка разинул рот, и его вырвало. Кровавая мерзкая волна, сплошь осколки костей и мясо, хлынула ко мне, как прилив.

И в ней, как бледная жемчужина в короне, плыла голова Кэмерона.

Папочка выблевал остатки потрохов и откинулся назад.

— Вот оно.

Кожу закололо и защипало. Я подумала о перьях, маленьких и жестких, как они протыкают кожу, пробиваясь наружу.

Я повернулась и побежала.

Я не летела по воздуху, но летела по песку. Путь мне освещали звезды, миллион глаз, покрывших пустыню серебристой глазурью темноты.

Где-то на рассвете, когда на горизонте расцвели золото и багрянец, я споткнулась и упала. Помню, как смотрела на восход.

Потом все погрузилось во тьму.

Нашел меня Кэмерон.

Дома он помог мне забраться в душ. Я сидела в оцепенении, а пыль и засохшая кровь крутились в сливе.

Минут через двадцать он помог мне выйти и уложил в постель.

Уснула я быстро.

Проснулась часа в три. В окно било солнце. Рядом спал Кэмерон. Рубашка у него задралась до середины спины, и под ней виднелось что-то вроде татуировки.

Я задрала рубашку, почти ожидая увидеть вензелями выведенное имя Деметрии, и застыла.

Не имя. Даже не татуировка.

Просто семь слов, написанных черным маркером:

Не держи Папочку за дурачка, моя сладкая.

Оригинал: Come to Daddy, Dopabeane

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу