Мир начал разваливаться в баре, на двадцать втором дне рождения Коннора. Началось с ерунды: я, как всегда, взял нам два «Блю мун», а он снял с края бокала апельсиновую дольку и посмотрел на нее так, как смотрят на муху в супе.
— Что-то не так? — спросил я.
Это было странно. Мы брали это пиво весь последний год, с его двадцать первого дня рождения, потому что фрукты полезны, а значит, полезно и пиво. Такая была логика. Но день рождения был его, и я не стал приставать. Зато Ребекка успела принять несколько и влезла в общий разговор:
— Так апельсин же там самое полезное!
— Ни за что, — сказал Коннор. — Апельсины — гадость.
— Апельсины — отличная штука, чувак, — сказал с другого конца стола Дэн. — Природная конфета.
С нами в тот вечер была Шеннон, старшая сестра Ребекки.
— Природная конфета — это свекла, — сказала она.
— «Даг»? Ну, мультик «Даг», по Nickelodeon. Пес Поркчоп. Друг Скитер. Там все любили свеклу.
Мультик мы вспомнили очень смутно, и она развела руками.
Рядом с нами пожилой завсегдатай смотрел телевизор над стойкой.
— Я тебе скажу, чувак, что не так с этой страной, — сказал он и ткнул пальцем в экран. — Вот они. Ненавижу их.
Вокруг загудели одобрительно, и он заулыбался. Потом поднял руки и объявил:
— По шоту всему бару! За мой счет!
Больше про тот вечер я ничего толком не помню. Дальше все расплывается, а очнулся я под подлым лучом солнца с тошнотой и головной болью. Первым усилием воли я закрыл жалюзи. Дэн лежал на полу моей комнаты под компьютерным столом, а Ребекка — в коридоре, завернутая во все одеяла, какие были в доме.
Коннор был обложен подушками так, чтобы лежать на боку. Мусорка под ним была наполовину полная. В углу сидела Шеннон и смотрела в телефон.
— О, голова болит? — сказала она, увидев меня. — Хорошо. Теперь он твой. Я домой, спать.
Так я остался нянчить именинника, что было даже проще, пока он находился в полудреме. Единственное, что я у него в этом состоянии спросил:
— Ты правда ненавидишь апельсины?
— Всегда ненавидел, чувак, — простонал он.
И у меня осталось чувство, что весь наш ритуал за последний год был какой-то странной ложью, которую ему надоело тянуть. Я думал об этом до вечера. Вдруг он вообще не считал меня другом? Вдруг он просто мне подыгрывал, потому что мы жили в одном доме? Выходило, что все мое место в компании висит на волоске, а вместе с ним и то, каким я сам себя считаю. Чувство было гнетущее, одинокое, и из-за него я не спал всю ночь.
В понедельник я влил в себя кофе и сел за компьютер. Это была моя первая работа после выпуска, и радости она не приносила. Мы вообще делали хоть что-нибудь? Коллеги полдня стояли у телевизора в переговорке и смотрели новости, а я мог думать только про апельсиновый вопрос. К концу дня я решил сдаться.
В бар я пришел первым. Минут через двадцать рядом сел Дэн, посмотрел на мой стаут и спросил:
— Я, э-э, ненавижу апельсины, — соврал я.
— Ты же говорил, что они природная конфета.
— Ничего подобного. — Он даже как будто обиделся. — Апельсины — первые переносчики болезней среди всех фруктов и овощей.
— Ага. Абсолютно поганый фрукт.
Заявление было такое смелое, что я отставил стаут и взял телефон.
— Позеленение цитрусовых, — читал я. — Цитрусовый рак. Черная пятнистость цитрусовых. Парша сладкого апельсина. Почему я никогда про это не слышал?
Фотографии были неприятные.
— А, нет. Погоди. Они поражают только сами апельсины, для людей не опасны.
— Наука сначала говорит, что все безопасно, а потом внезапно выясняется, что нет. Я такое есть не буду.
Я был с ним не согласен, но снимки все равно меня покоробили. Может, повод избегать апельсинов и был. Скоро подтянулись остальные, а картинки никуда не ушли.
Ночью мы вываливались из убера у моего дома, снова смеялись и шутили, как обычно, и мне стало легче. Я раздул из ничего целую историю. Волноваться было не о чем. Меня никто втихую не ненавидел, я был здесь свой.
На другой стороне улицы один парень начал орать на другого. Убер отъехал, и между нами и ими не осталось ничего. Они толкались, орали, а потом начали драться. Это был приличный студенческий район, где такого никогда не бывало. Мы смотрели, пока они нас не заметили. Тогда оба развернулись и ушли — каждый в свой дом. Дома стояли рядом. Они были соседями.
— Ну дурдом, — засмеялся Коннор и повел нас внутрь. — В следующий раз их звать не будем.
Никакого дурного настроения у него не было, так что, когда мы расселись на кухне с водой, я решил спросить его про то, что меня мучило.
— Да, апельсины ненавижу, — сказал он. — Ты меня с этой дрянью никогда не увидишь. Они типа первые переносчики болезней среди всех фруктов и овощей.
— Никогда? — сказал я. — А весь последний год с нашими «Блю мун»?
— Я это пиво не беру. Его подают с апельсиновой долькой, а я ненавижу апельсины.
Вот тогда я и понял, что что-то серьезно не в порядке — или с моей памятью, или с миром.
— Мы берем это пиво каждый раз, как выходим. С твоего прошлого дня рождения, когда та девушка чуть не умерла со смеху от твоей шутки про то, что оно полезное.
— Этого не было. Я не пью «Блю мун».
— Я помню так, — сказал я.
— Значит, у тебя с памятью беда, — огрызнулся он и почему-то начал заводиться. Он сжал кулак и подержал его между нами. — Я эту дрянь не пью. И не пил. Апельсины — гадость.
Ребекка и Дэн смотрели на нас молча. Я решил, что у меня остался еще один заход в границах приличия, и решил его не тратить зря.
— Дэн, ты же помнишь, как мы брали пиво с апельсиновыми дольками?
— Меня не втягивай. Я апельсины тоже ненавижу, всегда ненавидел. Я бы с теми, кто их любит, не общался.
— Что? Это как понимать? С каких пор это вообще вопрос? — Я повернулся к Ребекке. — Ты-то помнишь. Весь этот спор с твоей сестрой про апельсины и свеклу, в субботу.
Она смотрела в свой стакан и не отвечала.
Коннор встал и шагнул ко мне.
— Слушай, чувак. Ты нам давно хороший друг, но эту хрень надо прекращать, если хочешь с нами и дальше общаться.
Он говорил серьезно. Я посмотрел на Ребекку и Дэна, но оба смотрели в стол.
— Да я шутил, — сказал я Коннору. — Разыгрывал вас.
Лицо у него сразу просветлело.
— Блин, ну ты меня подловил!
— Ага, — засмеялся я вместе с ним.
Ребекка и Дэн подняли головы, и настроение мгновенно стало прежним, веселым. Я еще посидел и поизображал нормального человека, пока все не разошлись спать — Ребекка вниз, Дэн и Коннор в коридор рядом с моей комнатой. Впервые за несколько месяцев я закрыл дверь и повернул замок. Дом, который начинался как дом, полный друзей, теперь был домом, полным подозрений. Я сидел в темноте перед компьютером и искал ответы в интернете.
Фантастики я посмотрел достаточно, чтобы выдвинуть пару гипотез. Может, я попал не в ту реальность. Может, моя линия времени куда-то съехала. Историю я знал плохо и по «Википедии» ничего бы не заметил. Но это была моя комната. Кредитка работала, номер социального страхования совпадал. Если бы реальность или время сдвинулись хоть на миллиметр, эти случайные числа стали бы другими. Значит, мир был мой. Просто он почему-то менялся.
И из-за этой мелкой, совершенно ничтожной перемены на кону оказались мой дом и мои друзья. Оставался один вывод: дело во мне. Что-то не то с моей памятью или с моими убеждениями, и из-за этого я оказался не в ладах с людьми, которые мне дороги.
И тогда, пока я сидел в темноте, я услышал, как поворачивается ручка моей двери. Дверь не открылась, потому что замок был заперт.
Кто-то только что пытался войти в мою комнату.
Обниматься он не собирался. Попытка была тихая и осторожная. На всякий случай я быстро и бесшумно открыл окно и вылез в ночь. Через пять домов от нас горела крыша — у кого-то был пожар, но в тот момент мне было не до этого. Я заглянул в другое окно и увидел, как темнота более темная, чем остальная, движется рядом с блеском металла.
Кто-то только что пытался войти в мою комнату с ножом.
Силуэт ушел в глубокую тень и не оставил мне ничего, кроме уверенности, что это был кто-то из моих соседей по дому. Каким образом отношение к апельсинам дошло до такого? Это было ненормально. Это было даже неестественно.
Я сидел на корточках в холодной ночи, освещенный только пожаром через пять участков, и мне оставался один вывод: происходит что-то сверхъестественное. Как только я всерьез эту мысль допустил, темнота вокруг перестала казаться пустой. Смотрят ли на меня? Смотрит ли на меня что-то прямо сейчас? Я плохо верил, что цель всего происходящего — ненависть к апельсинам. Скорее это был побочный эффект медленно наползающего безумия. Или одержимости, если так можно сказать.
Делать в тот момент было нечего. На улице было небезопасно, в комнате тоже. Я забаррикадировал дверь и окна и проспал самым плохим полусном, какой бывает. В этой смеси сна и бодрствования меня всю ночь мучили фотографии больных фруктов.
Поймать Ребекку одну удалось только в среду. Она пришла в бар первой, как Дэн в понедельник, и сидела напряженная. Когда она в третий раз оглянулась на вход, я тихо спросил:
Она закусила губу, посмотрела на дверь еще раз и сказала:
— Просто перестань лезть в эту историю с апельсинами, ладно?
— Что это за история с апельсинами? — прошептал я. — Что происходит?
От моих вопросов она чуть не задохнулась.
— Просто скажи им, что ненавидишь апельсины, и все! Скажи им, блин, что ненавидишь апельсины! Перестань спрашивать, перестань это ковырять! Мне нравится моя жизнь. Мне нравитесь вы. Мне нравится мой дом. Не надо все ломать!
Я взял ее руку, которая лежала на столе между нами.
— Я просто хочу понять. Откуда вообще эта ненависть к апельсинам? Что такое творится, из-за чего наши ребята так себя ведут?
Она наконец посмотрела мне в глаза. Глаза у нее были красные от бессонницы.
— Погоди, — прошептал я. — Ты тоже плохо спишь? Сны?
Она чуть шире раскрыла глаза и уже собиралась что-то сказать, но увидела, как кто-то входит через заднюю дверь, и убрала руку. Коннор навалился на меня сзади довольно сильно, но только затем, чтобы обхватить рукой за шею.
— О, чем это тут занимаются наши голубки?
Он знал, что между нами давно ничего нет. Ориентируясь на замаскированный ужас Ребекки, я сказал:
— Обсуждаем, как сильно ненавидим апельсины, бро.
Коннор дернул головой в ее сторону.
Она ничего не сказала. Только выдавила улыбку и кивнула.
— Красота, красота, — сказал он с настоящим облегчением, отпустил меня и сел между нами. — Я так и знал, что вы оба поумнеете.
Скоро пришел Дэн и стал жаловаться на торговца апельсинами, которого видел по дороге.
— Такой кучи заразы вы в жизни не видели. — Его передернуло.
Я посмотрел на Ребекку, но она молча дала понять, чтобы я не спорил.
И я не спорил. Следующий час я наблюдал за Дэном и Коннором и пытался понять, что с ними такое. А потом я пошел к стойке за напитками и увидел то, от чего у меня стало холодно внутри. Слева от меня девушка фотографировала трех своих подруг. Ракурс был такой, что мой стол попадал в кадр фоном. Пока я ждал, я случайно посмотрел на ее телефон.
Мой стол действительно был на фоне. Там была Ребекка, там был Дэн, там был Коннор.
Телефон я видел одно мгновение, но этого хватило, чтобы незаметно повернуться, сделать вид, что пишу сообщение, и навести камеру на своих друзей.
Там, среди посетителей бара, и только в рваной, покадровой прорисовке, стояла тень человека, наклонившаяся к самому уху Коннора.
Я смотрел в телефон и не мог двинуться, а призрачная голова приподнялась, как будто посмотрела на меня с некоторой озабоченностью. Вместо того чтобы дернуться и выдать себя, я крикнул:
Силуэт повернулся на полшага и исчез, как будто его сдуло ветром. Друзья заулыбались и стали кривляться, вспышка кому-то за соседним столом не понравилась, но мне все сошло.
Среди нас что-то было. Тень, которая наклоняется к уху Коннора и что-то ему шепчет. Что-то ненавистное, надо полагать.
В ту среду, в двадцать сорок два по восточному времени, в фасад бара влетела машина без водителя за рулем, выбила все окна и убила женщину. Точное время я знаю потому, что полиция взяла показания у всех, прежде чем нас отпустить. Мы были в другом конце бара и видели, в общем, только результат, но толку от меня все равно было немного. Я мог думать только про тень.
Когда убер повернул на нашу улицу, я рассеянно посмотрел на обгоревшую коробку дома, который загорелся пять участков назад. Он еще дымился. Похоже, тушить его никто не приезжал. Похоже, там вообще никто не жил. Я посмотрел в обе стороны и заметил, что перед половиной домов на улице нет машин. Гаражей у нас тут не было, район был не такой шикарный.
Может, это тень выживала людей отсюда? Почему никто ничего не говорил? Они вообще замечали, что тон в районе изменился? Это было лучшее время моей жизни, а потом соседи внезапно стали драться средь белого дня, у моих ребят завелась ненависть непонятно к чему, а дома горели, и пожарных никто не вызывал.
Мы сидели на кухне молча минут десять. Ребекку трясло после инцидента с машиной, и она заговорила первой.
— Я тоже ненавижу апельсины, — сказала она.
Дэн и Коннор подошли и крепко ее обняли.
— Все нормально. Ты одна из нас. Мы всегда рядом.
Пока они ее держали, они несколько раз посмотрели на меня, и я тоже влез в эти объятия, чтобы не начинать новую ссору.
Я думал, не с нами ли тень. Не обнимает ли она нас так же, как мы обнимаем Ребекку. И я чувствовал, как вопрос начинает мутнеть у меня в голове. Может, я тоже ненавижу апельсины? Все же ненавидят. И фотографии больных апельсинов были противные. И вообще, правда ли мне весь последний год нравились апельсиновые дольки в пиве? Может, я просто ошибался. Может, меня ввела в заблуждение реклама пива. В рекламе про болезни апельсинов не говорили ни слова. Странно, вообще говоря. Как будто они не хотели, чтобы я знал. Знал бы — им бы это повредило в продажах.
Эти мысли не отпускали меня ночью и весь следующий день. В четверг на работе коллеги ни с того ни с сего плакали в своих кабинках и вели тихие разговоры, которые обрывались, как только рядом проходил кто-то из начальства, а я сидел за компьютером и читал про одержимость и явления призраков.
Выяснилось, между прочим, что демонические существа, то есть сущности из религиозного круга представлений, ненавидят знаки Бога и добра и заставляют тех, кем хотят завладеть, ломать кресты, выливать святую воду и все такое.
Но если существо, поселившееся у моих друзей, в моем доме и на моей улице, не из религиозного круга, а из какого-то другого? Что, если апельсины и были тем, что делает его уязвимым? Если это был какой-то дух против природы, он мог накачивать район ненавистью к апельсинам просто потому, что апельсины могли его прогнать.
Мысль была настолько дурацкая, что я засмеялся вслух в своей кабинке, и одна из плачущих коллег посмотрела на меня как на монстра.
— Извините! — сказал я. — Я думал про другое.
Она посмотрела еще раз и отвернулась в своем кресле.
Вечер четверга был не барный, так что я был дома, когда зашла Шеннон. Зашла она по какому-то пустяку, но на выходе я поймал ее на крыльце. Мне нужно было подтверждение.
— Слушай, Шеннон, ты помнишь тот разговор про апельсины и свеклу в субботу?
— И мы с Коннором весь последний год шутили про апельсиновые дольки?
— Не знаю, — сказал я честно. — Я начал сомневаться в собственной реальности. Мне надо было убедиться.
Она полистала фейсбук в телефоне и показала мне фотографию.
— Вот вы двое на его двадцать первом дне рождения, когда я, как всегда, была за рулем.
На фотографии мы оба протягивали вперед бокалы, и апельсиновые дольки были прекрасно видны. Рядом с Коннором сидела та девушка, с которой началась вся традиция, — точно так, как я помнил.
— Все настоящее, — сказал я и поднял глаза. — А ты как относишься к апельсинам?
Она поморщилась, но не от отвращения.
— Что? Зачем?.. Нормальные на вкус вроде.
— Серьезно. Какое у тебя мнение про апельсины? Не про вкус, а вообще.
— Нейтральное, — сказала она. — Мне все равно. С чего у человека может быть мнение про апельсины, если он не ботаник и не фермер?
Мысль, вообще говоря, была замечательная.
Она повернулась уходить, и тут с того конца улицы, который ближе к кампусу, донесся шум. До кампуса от нас было несколько кварталов, и уличные торговцы часто ходили этой дорогой. Я увидел пожилого человека с тележкой апельсинов, вокруг которого стояли мои сверстники и орали ругательства, и понял, что происходит.
Дэна и Коннора я тоже среди них разглядел.
Ребекка вышла на крыльцо, услышав крики, и мы втроем стояли и смотрели, как толпа начала толкать хозяина тележки. Мы побежали туда после того, как Дэн махнул кулаком и человек упал. Когда мы добежали, толпа визжала и топтала — вся сразу.
Хозяин тележки был цел, только его трясло.
Толпа топтала его апельсины.
Это было похоже на групповое убийство, только не человека. Куски кожуры разлетались из-под ног, сок брызгал на джинсы во все стороны. Если бы это был человек, меня бы вырвало. Меня и так подташнивало. Эти люди, мои друзья и соседи, стали бешеными животными, полными ненависти, у которой не было причин.
Шеннон посмотрела на меня с вопросом.
Я мотнул головой. Я понятия не имел, что происходит.
А Ребекка, несмотря на весь свой страх, решила присоединиться. Она рванулась вперед, начала выкрикивать ругательства и топтать то, что осталось, а остальные ее поддержали. Скоро они должны были заметить, что мы не участвуем.
— Шеннон, тебе лучше уйти.
Она сразу послушалась и пошла к своей машине.
Коннор, заляпанный соком своих жертв, посмотрел на меня дьявольским взглядом.
— А ты почему не помогаешь?
— Поздно подошел, — соврал я неубедительно.
Дэн тоже уставился на меня.
— Один остался, — сказал он и раскинул руки. — Все, этот не трогайте. — Он показал пальцем вниз. — Давай.
Мне надо было дать Шеннон время уехать, но еще я знал, что с этими людьми мне жить и спать в одном коридоре. Силуэт с ножом не обещал ничего хорошего тем, кто идет против группы. Может, нож брала сама тень. А может, и не она.
Хозяин тележки смотрел на меня с тротуара, пока я подходил к его последнему апельсину.
— Пожалуйста, нет, зачем вы так? Зачем вы так? Я просто продаю апельсины. Пожалуйста, нет!
Я закрыл глаза и наступил.
Апельсин лопнул у меня под кроссовком, и меня со всех сторон схватили руки, а соседи заулюлюкали. Я открыл глаза и стоял, трясясь от стыда, а хозяин тележки поднялся и убежал. Дэн зажег спичку и поджег деревянную тележку, остальные начали танцевать. Мне ничего не оставалось, кроме как танцевать с ними. Они меня не отпускали. Они меня трясли, заставляли скандировать вместе с ними и все время проверяли, не притворяюсь ли я. Чтобы это выдержать, мне пришлось на время убедить себя, что они правы и что апельсины — мерзость. То есть отдать часть себя. Потом я вернулся в комнату, запер дверь и сидел под компьютерным столом и плакал.
Я не собирался отдавать свой район этому безумию. Сущность, которая шепчет нам на ухо, за это заплатит. Я был мужчиной, а не мальчишкой, и терпеть и улыбаться был не обязан. Эти люди не были моими родителями.
Я сел в машину и поехал туда, куда ушел хозяин тележки. Он сидел на автобусной остановке через пять кварталов, один. Увидев меня, он начал паниковать, но я мирно поднял руки и задал ему вопрос, от которого настроение у него сразу изменилось.
Денег я почти не зарабатывал, зато у меня была кредитка. Я купил весь остаток его товара и увез домой. Ящики не влезли, и я просто высыпал апельсины в багажник и на заднее сиденье. Машина должна была пахнуть фруктами еще месяца два, но иначе было нельзя.
Когда Дэн вечером пришел домой, я поймал его за входной дверью и приставил нож к горлу.
— Сядь, — сказал я и привязал его к стулу на кухне.
Он закричал, когда пришел Коннор, но было поздно. Коннора я тоже посадил на стул и привязал. Потом засунул им в рот чистые носки, чтобы они не предупредили Ребекку.
Ее я не хватал и не связывал. Я просто держал нож и сказал:
Она нервно села на третий стул.
Апельсины из машины я разбросал по всей кухне. Они были на столе, на полу и в раковине. Я взял один, снял кожуру и поднес к лицу Коннора.
— А ты меня заставь, — сказал он.
— Не буду, — сказал я. — Но со стула не выпущу, пока ты не откусишь.
— Было. — Я показал ему фотографию с его прошлогоднего дня рождения.
— Это было! — заорал я ему в лицо. — Ешь апельсин!
— Они первые переносчики боле…
— Да, да, я знаю эту заученную фразу, — крикнул я. — Она неправильная. Эти болезни для людей не опасны, и этот апельсин не больной. Ешь апельсин.
Дэн прикусил носок у себя в рту.
Коннор посмотрел на Ребекку.
Она спрятала лицо и не ответила. Она была готова заплакать.
После этого Коннор как-то сдал. Он проглотил свои колебания и осторожно откусил от апельсина. Потом поморгал.
Дэн, кажется, удивился, а Ребекка заплакала сильнее.
Я вытащил носок из рта Дэна и поднес другую половину.
— Попробуй. Не понравится — ладно, я тебя все равно отпущу. Просто попробуй.
Дэн видел, что Коннор сломался, поэтому неуверенно откусил, а потом отодвинулся на стуле.
— Это не тот вкус, который я помню. Раньше был мерзкий привкус, вроде антисептика.
— Не было его, — сказал я. — Нам морочат голову. Мы только что напали на уличного торговца и растоптали его апельсины, потому что нас накрутили до исступления. Тебе это объективно кажется осмысленным?
Дэн заморгал, как человек, который просыпается, и начал приходить в ужас.
— Господи, мы же правда это сделали. О чем мы вообще думали?
Коннор посмотрел на меня с тем же чувством.
— Блин, я… — Он замолчал: его взгляд перескочил на что-то у меня за спиной.
Этого предупреждения хватило, чтобы я успел сдвинуться в сторону. Нож вошел мне в левое плечо, я поехал на катящихся апельсинах и упал на пол, в собственную кровь. Сверху был виден нож, с которого капало красным, и тень человека за ним. Глаза у нее были пустые и красные.
Дэн и Коннор начали кричать и рваться, но я связал их слишком хорошо. Красные глаза перешли с меня на их дергающиеся тела, как будто выбирали, с кого начать.
— Что тебе надо? — заорал я. — Что тебе, мать твою, надо?
Красные глаза вернулись ко мне и, кажется, посмотрели куда-то внутрь. По мне прошел холод, и тень прошептала:
— Покупайте лимоны? — сказал я. — А тебе-то какое до этого дело?
— Никакого, — прохрипела она и придвинула нож. — Так хочет мой хозяин.
Не могло же все быть настолько абсурдно. Неужели какая-то лимонная фирма наняла демонопоклонника и вызвала сущность из-за пределов мира ради роста продаж? Неужели Ненависть привели в наш район просто для этого?
Но именно так и было. И всегда так было. А зачем еще кто-нибудь что-нибудь делает?
Тень двинулась, чтобы меня ударить, но Ребекка прыгнула на нее, и там, где она прошла, из тени вырвало кусок. Тень закричала, выронила нож и схватилась за дыру. Из дыры сыпалась темнота, как черный песок из положенных набок часов. Тень блеснула красными глазами, прошипела что-то и исчезла.
Демона, который неделю жил среди нас и шептал нам на ухо, не стало.
Мы стояли, не двигаясь, секунд тридцать, а потом Дэн пришел в себя и громко сказал:
— Может, меня уже кто-нибудь развяжет?
Мы его развязали, а потом залатали мне руку.
Что делать дальше, компания не знала, поэтому мы пошли и сели за наш обычный столик в баре. Был ранний вечер четверга, людей было мало. «Блю мун» мы не брали, но не потому, что ненавидели апельсины. Просто у нас дома их лежало несколько сотен, и пахнуть он должен был вечно.
— Не могу поверить, что оно почти успело за неделю перевести нас от любви к апельсинам к ненависти, — сказал Коннор, сгорбившись над бокалом.
— Я и сам в себе на минуту усомнился. Делал вещи, которыми не горжусь.
— А что ему вообще повредило? Почему существо из Ненависти получило дырку от того, что Ребекка через него прошла?
Она посмотрела на меня, я посмотрел на нее. Потом мы оба посмотрели в свое пиво. Она не просто прошла через него. Она на него прыгнула, и прыгнула из-за меня. Ответ мы оба знали, но это было личное.
Рядом с нами пожилой завсегдатай смотрел телевизор над стойкой.
— Я тебе скажу, чувак, что не так с этой страной, — сказал он. — Я ненавижу…
Мы закричали все четверо сразу. Он подскочил на стуле и посмотрел на нас.
— Не надо, — сказал я ему спокойно. — Пожалуйста. Просто не надо.
Он посмотрел на нас еще немного, потом слегка смутился, медленно кивнул и вернулся к своему стакану.
Оригинал: Fuck oranges, M59Gar
Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале
☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу
