Воспоминания в моей голове. Часть 6
Бройлеры и пуля для Борьки
Магазины опустели. Полки — пустые. Весной купили 50 цыплят-бройлеров — желтых, пищащих комочков. Их поселили в сарае, и все лето мы кормили их комбикормом и рубленой крапивой. К осени из пушистых крох выросли упитанные куры — запас мяса на зиму. Дед ездил кормить их даже в холода, иногда ночевал в летнем домике, хотя тот уже почти не спасал от мороза. На следующее лето завели двух поросят. Одного звали Борька. Он был умный — когда дед звал: «Борька, иди почешу!» — свинья радостно бежала к нему, хрюкала, подставляла бока. А потом пришло время забоя. Опыта не было. Позвали дядю Валеру с ружьем — мелкашкой. Он прицелился Борьке в лоб, выстрелил... Но пуля оказалась слабой — не пробила крепкую свиную кость. Дядя Валера побежал за более серьезным ружьем. Второй выстрел пробил свинью насквозь, затем — стену сарая, а после — еще и стену соседской бани. Говорили, что в тот момент там парился сосед и чуть не умер от страха. Хотя, может, на счет соседа и не правда. Борьку разделали. Мясо заморозили, сало засолили. Это была не жизнь — выживание. Даже мясо, которое раньше просто покупали в магазине, теперь приходилось добывать — выращивать цыплят, кормить свиней, стрелять, разделывать... Сейчас вспоминаешь — и смешно, и жутко. Но тогда это было обычным делом. Просто еще один день в эпоху, когда еда перестала быть чем-то простым и доступным.
Обрывки первых воспоминаний из Крыма
Мои первые живые воспоминания — как кусочки разбитой мозаики. Крым. Судак. Дом деда Бори. Вот мы выходим из дома — отец идет выбрасывать мусор. Потом — прыжок во времени. Я на руках у мамы в салоне самолета. Гул двигателей, от которого закладывает уши, и странное чувство, будто земля уходит из-под ног. Ночная дорога из аэропорта. Автобус качается на серпантине, за окном мелькают огни, а я прижимаюсь к маме — темно и немного страшно. А потом — море. Не цветное, каким оно будет в более поздних воспоминаниях, а почти черно-белое: серая галька, холодная под босыми ногами, и бесконечная синева, которая кажется слишком огромной для такого маленького человека. Питьевой фонтан. Мне так хочется напиться из него, как следует, долго-долго, но взрослые не разрешают — торопятся куда-то. Кровать на втором этаже, под шиферной крышей. Вечер, а на улице кажется гроза. Летняя кухня под навесом. Потом мы идем в гору — куда? Не помню. Но помню, как тяжело переставлять ноги по раскаленным камням. Играем в «Баба сеяла горох и сказала ОХ!» Меня окунают под воду. Вода мутная, а на дне водоросли.
С тем самым пуделем
Есть еще фотография — я с чёрным пуделем. Но это уже не воспоминание, а застывший кадр. А потом — возвращение. Такси из аэропорта. Я обнимаю бабушку за шею, прижимаюсь к ней изо всех сил. Соскучился. Очень. Эти обрывки — все, что осталось от того Крыма. Ничего цельного, только ощущения: тепло камней, вкус моря на губах, крепкие бабушкины руки. Но именно из таких осколков и складывается первая в жизни картина мира — яркая, даже если местами размытая.
О гвоздях и детской смекалке
Детская энергия — штука неуёмная. Сидеть без дела? Невозможно. Но мой дед знал, как направить эту бурю в мирное русло. Он вручил мне молоток, показал на банку с гвоздями в сарае и сказал:
—Вот твое задание. Идешь в сарай, берешь гвоздь, возвращаешься, забиваешь его в скамейку.
Первые разы я честно выполнял инструкцию: шагал до сарая, с важным видом выбирал гвоздь, торжественно заколачивал его в дерево. Но уже после третьего «захода» меня осенило: а зачем бегать туда-сюда, если можно взять всё и сразу? Пыхтя, я притащил всю банку с гвоздями и водрузил её рядом со скамейкой. Дед, увидев это, был доволен: я совершил гениальное открытие.
— Вот это сообразительность! — сказал он.
Этот момент стал для меня маленькой победой. Не потому, что я «схитрил», а потому, что дед оценил моё решение. Он не заставил таскать гвозди по одному — он восхитился тем, что я нашёл способ сделать процесс удобнее. Сейчас, вспоминая эту историю, понимаю: дед не просто забавлялся. Он учил меня думать. И, кажется, преуспел. А та скамейка ещё долго стояла вся в гвоздях — как памятник детской смекалке и дедовой мудрости.