Восьмые⁠⁠

Признайтесь, вы же тоже вздыхали мечтательно над любовными поэмами безвременно покинувшего нас Антиоха? Я даже знаю, над какой вы грустили больше всего. Я часто пересказываю её новеньким, которые ещё ничего не знают ни о Городе, ни о квартале Цветов, а иногда и о самой стране Офир.

Начнём с того, что до отрочества детям у нас не дают имён. Величают их по номерам, причём считается, что от того, каким по счёту родится ребёнок, зависит его главное качество в жизни.

Первые – властные. Вторые – справедливые. Третьи – благочестивые. Четвёртые – странники. Пятые – добрые. Шестые – трудолюбивые. Седьмые – везунчики. А восьмые… Восьмые родятся несчастливыми. И, чтобы новые имена, данные при вступлении в отрочество, не путали других, честные родители часто оставляют этим детям их номера, добавляя только родовое имя.

Грустно, не правда ли? И вот так получилось, что в двух знатных семьях, прозванья которых я тут не привожу (грамотные найдут поэму Антиоха, прочитают её, гораздо лучшую, чем мой короткий рассказ, и узнают. А неграмотные всё равно забудут), примерно в одно время родилось по такому несчастливому ребёнку. Мальчик – Восьмой и девочка – Восьмая. Родители их ровесников не приглашали этих детей в гости, боясь, что дурная судьба перекинется на их драгоценных чад. Взрослые не обращали на них внимания, даже няньки не приглядывали за ними, как следует, потому что никакой пригляд не пересилит проклятья, довлеющего над рождёнными восьмыми.

А случилось так, что сады этих знатных семей разделяла одна лишь стена, в которой время проделало множество щелей и одну, столь широкую, что сквозь неё можно было подглядывать к соседям; и, конечно же, несчастные брошенные всеми дети привыкли бегать к ней и глазеть на чужой таинственный мир. И однажды встретились.

Опущу здесь их долгие разговоры, и придуманные ими игры с верёвочкой, пропущенной сквозь щель; опущу и тот момент, когда они поняли, что верёвочка связывает теперь не только руки их, но и сердца. Всё это было совершенно невинно, да и не могло быть иначе, потому что в щель не пролез бы даже мизинец, и всё это время Восьмой и Восьмая могли только жадно рассматривать друг друга, не имея возможности даже прикоснуться один к другому.

Ах, как красиво всё это описано у Антиоха! Особенно впечатляет меня речь, с которой обратился к отцу Восьмой (он вырос честным и смелым отроком), убеждая своего родителя дать разрешение на брак с любимой.

Речь, без сомнения, поэтичная и трогательная, но, скажем правду, отцы двух семейств были бы безумцами, согласившись на этот союз. Удвоить несчастья пары, которая, к тому же, должна будет народить множество дважды несчастных отпрысков! Нет, нет, нет, и ещё раз нет!

Щели в стене спешно замазали, Восьмую посадили под замок, а Восьмого услали на дальние рубежи, где как раз (весьма удачно!) шла небольшая война.

И когда однажды пришли вести, что Восьмой заразился болотной лихоманкой и умер в горячечном жару, родители Восьмой сделали всё, чтобы дочь не узнала о том. Как уж было по правде, не знаю, но поэт поведал, что несчастная услышала, как одна птица рассказывала другой о трауре в соседском дворе. Всё поняв, она не захотела больше жить и повесилась на той самой верёвке, которая когда-то связывала их, и которую она хранила, как память.

Вот и всё… Ну, почти всё. Сообщение оказалось ложным, и через несколько лет Восьмой вернулся огрубевшим солдафоном, всё веселье в жизни видевшим в том, чтобы пить и драться, да гулять с девками в квартале Цветов. Но никогда больше до самой смерти, даже в самые знойные и душные вечера, не выходил он в роскошный сад их обширного поместья.