стоит ли продолжать?
Глава 1
Наверное, это весьма глупое хобби –
проверять свои видения на достоверность.
Эйвери Циммерман.
Моя история началась со снега. Это раньше я думал, что все началось позже, но как я понял потом, всему виной стал этот треклятый снег, который, в тот злополучный день, засыпал все улицы Бирнигема. Ну, это для вас он Бирнигем, а для меня всегда был родным домом. В тот день снег сделал невозможное: надругался над метеорологами, которые предвещали его только к концу недели, надругался над водителями, которые не успели поставить зимнюю резину, надругался над городскими властями, которым пришлось отменить встречу с возможными денежными мешочками из Франции. В конце концов, он надругался надо мной, застав врасплох на Мэри Хилл, с которой теперь невозможно было уехать, и поэтому мне пришлось топать до станции метро, в котором всегда столько народу, что немецкие газовые камеры скупили бы это метро с потрохами и сэкономили бы на газе, просто перекрыв вентиляцию. В общем, зима сумела удивить многих в этом году.
В таких размышлениях я брел по тёмным улочкам, освещенным уличными фонарями, на лампы которых, как глупые мотыльки, слетались снежинки. Поразительно, что за такие моменты не приходится расплачиваться, ведь все в этом мире свою имеет цену. Себя я бы оценил в пару песо и один портрет. Песо, чтобы оставить потомкам, а портрет, чтобы кто-нибудь вспомнил обо мне в будущем. Портрет бы висел в высокой башне, чтобы никто не смог доплюнуть до него, появись у кого такое желание. И повесил бы я его на вершине торгового центра, перед которым остановился. Правда, место моего портрета было занято яркими рекламными объявлениями, которые давно уже игнорируются всеми разумными существами планеты – домашними котами и дельфинами. А вот люди все еще ведутся на яркую вывеску. Это здание так сильно привлекло меня, что я простоял двадцать минут, внимательно рассматривая каждую витрину. Было в нем что-то волнующе-притягательное, чего не замечали другие люди, безразлично проходя мимо. В нем были мои воспоминания.
Пару лет назад это здание разнесло на куски вместе с доброй половиной района. И как-то так получилось, что мои ребра и черепная коробка оказались в эпицентре взрыва. Потом был долгий курс реабилитации, когда мои пальцы предпочитали изображать из себя непослушных червей, чем нормально держать вилку в руках. Тогда, на этом месте, не было торгового центра (взрыв выделил ему пару лишних гектаров), здесь находился музей истории человечества. Не знаю, какого черта меня туда потащило, я никогда не любил музеи. Прошло уже немало времени, и вот, я опять оказался там же, не решаясь подойти ближе.
Я бы простоял там еще с десяток минуток, развернулся бы и ушел, к своей тихой одинокой жизни, остался бы в своем маленьком воздушном замке, и возможно, прожил свою жизнь вполне счастливо, если бы.… Если бы не маленькая сволочная снежинка, которая выгадала удачный момент и не упала мне за шиворот, заставив вздрогнуть и сделать маленький шажок вперед. Проклиная все и вся, я направился к торговому центру по заснеженной брусчатке, расталкивая редких прохожих, даже не удосужившись извиниться. Меня влекла большая зеркальная витрина, единственное напоминание о бывшем музее, из которой ко мне шел черный человек, похожий на тень.
Я давно не смотрелся в зеркало, опасаясь увидеть морщины или другие признаки угасания моей жизни. Я боялся старости. Ну и к тому же на том месте, где должна быть моя левая рука, теперь вальяжно расположилось биоэлектрическое устройство, имитирующее руку. Купленная за большие деньги, она только и умела, что разбивать стаканы и опрокидывать любую вещь на пол. Отряхнув волосы от снега, я посмотрел на неестественно светлые облака, застывшие на фоне вечернего неба. Откуда-то сверху, запутавшись между снежинками, медленно скользил кусочек бумаги, опускаясь все ниже и ниже. Лавируя от порывов ветра, он приземлился аккурат у моих ног.
«Вот и портрет» - подумал я тогда, стряхивая налипшие снежинки со старой выцветшей фотографии. Одна из сторон оказалось немного подпаленной, как будто бы кто-то пытался сжечь фотографии, но сам материал не поддался горению и изображение не пострадало. Как ни странно, на фотографии был запечатлен мальчик, до боли похожий на меня, сидящий на инвалидной коляске с улыбкой на всем лице и показывающий знак V, пока на стене здания мигала надпись «научно-клинический центр детской гематологии, онкологии имени Н. Цукерммана».
Вы когда-нибудь ненавидели утро? Нет, не так, чтобы было тяжело вставать, нажимать на дурацкую кнопку на будильнике, кое-как продрать глаза и иди на работу/учебу/встречу. А так, чтобы резко открыть глаза ровно за 5 минут до звонка будильника, при этом иметь кристально чистое сознание, будто бы только что моргнул и уже утро? И все вроде в порядке, если бы каждое утро в голове не крутилась одна единственная мысль: «Ненавижу утро… ненавижу утро… ненавижу утро…», все те 5 минут, которые остались до звонка будильника. Мысль настолько сильная, что заставляет до боли сжимать зубы, до тех пор, пока не заработает спасительный будильник, и только тогда наваждение проходит. Так проходит каждое мое утро.
Но в то утро все пошло другим чередом. Во-первых, я проспал. Но в этом нет ничего страшного, так как будильник завожу намного раньше положенного срока. И, кстати, стоит упомянуть, что в качестве будильника мне служит телевизор, который всегда в одно и то же время включается на новостном телеканале. Это и было, во-вторых, так как я пропустил начало новостей, которые я неизменно смотрю каждое утро, что нарушило привычный порядок вещей, раздражая меня еще больше. Пока я судорожно одевался, ведущая начала разговор со специальным гостем, Николасом Циммерманном, кандидатом бла-бла-бла, специалистом по генетике, о новостях науки, и это означало, что самое интересное я уже пропустил. Тем не менее, они мусолили, уже всем набившую оскомину, тему: «А я вам говорю, что еще на пятнадцатой Международной научной конференции была выдвинута гипотеза о том, что количество генов в мужской Y-хромосоме уменьшилось на 1393 из 1438 за все время существования мужчин. С такой скоростью, мужчины должны были исчезнуть через 10 миллионов лет. Вы понимаете? Десять миллионов лет! Мы просто оказались не готовы к тому, что это произойдет уже сегодня». Ага, а Солнце превратится в сверхновую уже послезавтра, вместо парочки предсказанных миллиардов лет. Извините, но мы снова оказались не готовы? Только вот хорошо прожаренным куропаточкам это уже будет до Фомальгаута. И вообще, где мой пес? «Мы не знаем, что стало причиной столь быстрого скачка, но одно мы знаем точно – это не было естественным процессом, катализатором послужило внешнее вмешательство. Может плохая экология, социальный застой или что-то еще. Были разные версии развития событий после исчезновения Y-хромосомы, самая вероятная заключалась в том, что женщины станут гермафродитами, но все оказалось сложнее и проще одновременно. Роль мужской хромосомы взяла на себя другая хромосома, которую мы условно обозначили «0». Теперь тот, кто родится с набором хромосом Х0 становится мужчиной. А вот, к сожалению, ХY мужчин на сегодняшний день осталось всего 30 процентов на всей планете и их количество неуклонно сокращается. Через десяток лет их не останется совсем».
Своего пса я нашел валяющимся на моей только что заправленной кровати, как ни в чем не бывало. Разозлившись, я запустил в него тапочкой, на что он отозвался сонным поскуливанием. Все еще злясь, я уже было отправился на работу, как предупреждение из телевизора болью отозвалось в месте соединения протеза с остатком руки: «И напоследок просим вас соблюдать осторожность, террористическая организация, называющая себя «право десяти лет», после пятилетнего перерыва вновь заявила о себе, избегайте людных мест и обо всех подозрительных лицах сообщайте в органы правопорядка. На этом все, до встречи».
Проклятый снег и не думал прекращаться. Успев за ночь усеять все ближайшие дворы сугробами, под утро он усилился еще сильнее, заставив меня изрядно поработать ногами по пути к наземному эскалатору. «Право десяти лет», да? Именно они были ответственны за взрыв музея, во время которого я потерял руку. О них практически ничего неизвестно, правительство лишь разводит руками. Неизвестно ни целей, ни участников, только название. Ах да, совсем забыл, они первые, кто открыто выразил новый социальный феномен, называемый «неофобия». Они ненавидели Х0 людей и все их террористические акции были направлены против них. Они вызывали немало симпатий у людей старого поколения. По крайне мере, такого мнения были о них люди.
Я дождался, пока на линии эскалатора никого не окажется и встал на свободное место. Сонные люди уныло смотрели на мелькавшие сквозь стеклянные перегородки заснеженные улицы. Время от времени, линию эскалатора, провозившего людей по всем центральным улицам, замыкало и, тогда, вся линия погружалась во тьму, но всего лишь через пару мгновений лента вновь начинала свою неторопливую езду. На одном из входов на линию зашла маленькая седовласая старушенция, удерживая трость трясущимися пальцами, больше смахивающими на сухие тростинки, обтянутые пергаментной кожей. Бабка эта была мне знакома, и я молился, чтобы она прошла мимо. Я не верю во всякие законы подлости, но верю, что это мерзкое отродье специально искала с кем бы постоять рядом, чтобы разъесть ему уши своими нудными кислотными словами, хотя свободного места кругом полно.
- Здравствуйте, - слова сам собой цедились сквозь зубы.
-А? Здрасьте, здрасьте, - тут же завела свою шарманку, наполовину глухая пенсионерка. – Поразительно, как много снега выпало в этом году, неспроста это. Вчера весь день сыпал, не останавливаясь, значит, нехорошие времена наступают.
В ответ оставалось лишь вежливо покивать головой, хотя внутри кипело презрение. Она, наверное, уже не узнает никого вокруг, може
Наверное, это весьма глупое хобби –
проверять свои видения на достоверность.
Эйвери Циммерман.
Моя история началась со снега. Это раньше я думал, что все началось позже, но как я понял потом, всему виной стал этот треклятый снег, который, в тот злополучный день, засыпал все улицы Бирнигема. Ну, это для вас он Бирнигем, а для меня всегда был родным домом. В тот день снег сделал невозможное: надругался над метеорологами, которые предвещали его только к концу недели, надругался над водителями, которые не успели поставить зимнюю резину, надругался над городскими властями, которым пришлось отменить встречу с возможными денежными мешочками из Франции. В конце концов, он надругался надо мной, застав врасплох на Мэри Хилл, с которой теперь невозможно было уехать, и поэтому мне пришлось топать до станции метро, в котором всегда столько народу, что немецкие газовые камеры скупили бы это метро с потрохами и сэкономили бы на газе, просто перекрыв вентиляцию. В общем, зима сумела удивить многих в этом году.
В таких размышлениях я брел по тёмным улочкам, освещенным уличными фонарями, на лампы которых, как глупые мотыльки, слетались снежинки. Поразительно, что за такие моменты не приходится расплачиваться, ведь все в этом мире свою имеет цену. Себя я бы оценил в пару песо и один портрет. Песо, чтобы оставить потомкам, а портрет, чтобы кто-нибудь вспомнил обо мне в будущем. Портрет бы висел в высокой башне, чтобы никто не смог доплюнуть до него, появись у кого такое желание. И повесил бы я его на вершине торгового центра, перед которым остановился. Правда, место моего портрета было занято яркими рекламными объявлениями, которые давно уже игнорируются всеми разумными существами планеты – домашними котами и дельфинами. А вот люди все еще ведутся на яркую вывеску. Это здание так сильно привлекло меня, что я простоял двадцать минут, внимательно рассматривая каждую витрину. Было в нем что-то волнующе-притягательное, чего не замечали другие люди, безразлично проходя мимо. В нем были мои воспоминания.
Пару лет назад это здание разнесло на куски вместе с доброй половиной района. И как-то так получилось, что мои ребра и черепная коробка оказались в эпицентре взрыва. Потом был долгий курс реабилитации, когда мои пальцы предпочитали изображать из себя непослушных червей, чем нормально держать вилку в руках. Тогда, на этом месте, не было торгового центра (взрыв выделил ему пару лишних гектаров), здесь находился музей истории человечества. Не знаю, какого черта меня туда потащило, я никогда не любил музеи. Прошло уже немало времени, и вот, я опять оказался там же, не решаясь подойти ближе.
Я бы простоял там еще с десяток минуток, развернулся бы и ушел, к своей тихой одинокой жизни, остался бы в своем маленьком воздушном замке, и возможно, прожил свою жизнь вполне счастливо, если бы.… Если бы не маленькая сволочная снежинка, которая выгадала удачный момент и не упала мне за шиворот, заставив вздрогнуть и сделать маленький шажок вперед. Проклиная все и вся, я направился к торговому центру по заснеженной брусчатке, расталкивая редких прохожих, даже не удосужившись извиниться. Меня влекла большая зеркальная витрина, единственное напоминание о бывшем музее, из которой ко мне шел черный человек, похожий на тень.
Я давно не смотрелся в зеркало, опасаясь увидеть морщины или другие признаки угасания моей жизни. Я боялся старости. Ну и к тому же на том месте, где должна быть моя левая рука, теперь вальяжно расположилось биоэлектрическое устройство, имитирующее руку. Купленная за большие деньги, она только и умела, что разбивать стаканы и опрокидывать любую вещь на пол. Отряхнув волосы от снега, я посмотрел на неестественно светлые облака, застывшие на фоне вечернего неба. Откуда-то сверху, запутавшись между снежинками, медленно скользил кусочек бумаги, опускаясь все ниже и ниже. Лавируя от порывов ветра, он приземлился аккурат у моих ног.
«Вот и портрет» - подумал я тогда, стряхивая налипшие снежинки со старой выцветшей фотографии. Одна из сторон оказалось немного подпаленной, как будто бы кто-то пытался сжечь фотографии, но сам материал не поддался горению и изображение не пострадало. Как ни странно, на фотографии был запечатлен мальчик, до боли похожий на меня, сидящий на инвалидной коляске с улыбкой на всем лице и показывающий знак V, пока на стене здания мигала надпись «научно-клинический центр детской гематологии, онкологии имени Н. Цукерммана».
Вы когда-нибудь ненавидели утро? Нет, не так, чтобы было тяжело вставать, нажимать на дурацкую кнопку на будильнике, кое-как продрать глаза и иди на работу/учебу/встречу. А так, чтобы резко открыть глаза ровно за 5 минут до звонка будильника, при этом иметь кристально чистое сознание, будто бы только что моргнул и уже утро? И все вроде в порядке, если бы каждое утро в голове не крутилась одна единственная мысль: «Ненавижу утро… ненавижу утро… ненавижу утро…», все те 5 минут, которые остались до звонка будильника. Мысль настолько сильная, что заставляет до боли сжимать зубы, до тех пор, пока не заработает спасительный будильник, и только тогда наваждение проходит. Так проходит каждое мое утро.
Но в то утро все пошло другим чередом. Во-первых, я проспал. Но в этом нет ничего страшного, так как будильник завожу намного раньше положенного срока. И, кстати, стоит упомянуть, что в качестве будильника мне служит телевизор, который всегда в одно и то же время включается на новостном телеканале. Это и было, во-вторых, так как я пропустил начало новостей, которые я неизменно смотрю каждое утро, что нарушило привычный порядок вещей, раздражая меня еще больше. Пока я судорожно одевался, ведущая начала разговор со специальным гостем, Николасом Циммерманном, кандидатом бла-бла-бла, специалистом по генетике, о новостях науки, и это означало, что самое интересное я уже пропустил. Тем не менее, они мусолили, уже всем набившую оскомину, тему: «А я вам говорю, что еще на пятнадцатой Международной научной конференции была выдвинута гипотеза о том, что количество генов в мужской Y-хромосоме уменьшилось на 1393 из 1438 за все время существования мужчин. С такой скоростью, мужчины должны были исчезнуть через 10 миллионов лет. Вы понимаете? Десять миллионов лет! Мы просто оказались не готовы к тому, что это произойдет уже сегодня». Ага, а Солнце превратится в сверхновую уже послезавтра, вместо парочки предсказанных миллиардов лет. Извините, но мы снова оказались не готовы? Только вот хорошо прожаренным куропаточкам это уже будет до Фомальгаута. И вообще, где мой пес? «Мы не знаем, что стало причиной столь быстрого скачка, но одно мы знаем точно – это не было естественным процессом, катализатором послужило внешнее вмешательство. Может плохая экология, социальный застой или что-то еще. Были разные версии развития событий после исчезновения Y-хромосомы, самая вероятная заключалась в том, что женщины станут гермафродитами, но все оказалось сложнее и проще одновременно. Роль мужской хромосомы взяла на себя другая хромосома, которую мы условно обозначили «0». Теперь тот, кто родится с набором хромосом Х0 становится мужчиной. А вот, к сожалению, ХY мужчин на сегодняшний день осталось всего 30 процентов на всей планете и их количество неуклонно сокращается. Через десяток лет их не останется совсем».
Своего пса я нашел валяющимся на моей только что заправленной кровати, как ни в чем не бывало. Разозлившись, я запустил в него тапочкой, на что он отозвался сонным поскуливанием. Все еще злясь, я уже было отправился на работу, как предупреждение из телевизора болью отозвалось в месте соединения протеза с остатком руки: «И напоследок просим вас соблюдать осторожность, террористическая организация, называющая себя «право десяти лет», после пятилетнего перерыва вновь заявила о себе, избегайте людных мест и обо всех подозрительных лицах сообщайте в органы правопорядка. На этом все, до встречи».
Проклятый снег и не думал прекращаться. Успев за ночь усеять все ближайшие дворы сугробами, под утро он усилился еще сильнее, заставив меня изрядно поработать ногами по пути к наземному эскалатору. «Право десяти лет», да? Именно они были ответственны за взрыв музея, во время которого я потерял руку. О них практически ничего неизвестно, правительство лишь разводит руками. Неизвестно ни целей, ни участников, только название. Ах да, совсем забыл, они первые, кто открыто выразил новый социальный феномен, называемый «неофобия». Они ненавидели Х0 людей и все их террористические акции были направлены против них. Они вызывали немало симпатий у людей старого поколения. По крайне мере, такого мнения были о них люди.
Я дождался, пока на линии эскалатора никого не окажется и встал на свободное место. Сонные люди уныло смотрели на мелькавшие сквозь стеклянные перегородки заснеженные улицы. Время от времени, линию эскалатора, провозившего людей по всем центральным улицам, замыкало и, тогда, вся линия погружалась во тьму, но всего лишь через пару мгновений лента вновь начинала свою неторопливую езду. На одном из входов на линию зашла маленькая седовласая старушенция, удерживая трость трясущимися пальцами, больше смахивающими на сухие тростинки, обтянутые пергаментной кожей. Бабка эта была мне знакома, и я молился, чтобы она прошла мимо. Я не верю во всякие законы подлости, но верю, что это мерзкое отродье специально искала с кем бы постоять рядом, чтобы разъесть ему уши своими нудными кислотными словами, хотя свободного места кругом полно.
- Здравствуйте, - слова сам собой цедились сквозь зубы.
-А? Здрасьте, здрасьте, - тут же завела свою шарманку, наполовину глухая пенсионерка. – Поразительно, как много снега выпало в этом году, неспроста это. Вчера весь день сыпал, не останавливаясь, значит, нехорошие времена наступают.
В ответ оставалось лишь вежливо покивать головой, хотя внутри кипело презрение. Она, наверное, уже не узнает никого вокруг, може
- Давеча вот новости смотрела, говорят, аномальный снег этот еще долго идти будет, - она явно решила добить меня своими нудными размышлениями о погоде. – Какая эта улица?
- Площадь Стенсона.
- А? Но, знаю-знаю, - сделала вид, что расслышала меня. – У меня вон, внучка тут рядом живет, в институте учится. На втором курсе уже. Она у меня отличница, хорошо учится.
На этой части я, покивав, свалил с линии, потому что не хотел в энный раз слушать, набивший оскомину, рассказ о внучке. После смерти мужа, бабке, жившей одной, стало совсем одиноко, и она постоянно искала собеседника в случайных прохожих. Подозреваю, что и внучка-то давно ее не навещает, оставив одну в пустой квартире.
Под непрерывным снегопадом я шел широким улицам, пока не дошел до офиса, где работал. Банк «B&W» встретил меня пустующим, хорошо освещенным помещением. Весь декор нашего офиса был выполнен в классическим стиле «обычный офис, коих тысячи». На месте оказалась только единственное украшение офиса – администратор зала.
- Дороти, вы сегодня просто обворожительны, - сообщил я ей, прикладываясь к ее прелестным пальчикам.
- А вы сегодня просто нахальны, Эйвери, если даже не удосужились сделать комплимент по поводу моей новой блузке, - заявила она, кокетливо поправляя аккуратные прямоугольные очки, обрамлявшие строгое лицо, украшенное высокой сложной прической.
- Ну что вы, просто я приберег это для нашего сегодняшнего свидания.
- А кольцо обручальное вы случайно не приберегли, чтобы пойти со мной на свидание?
- Приберег, - сжал я ее хрупкие пальчики своими руками, глядя в насмешливые проницательные глаза, - только дома забыл.
- Ах, вы такой забывчивый, наверное, и то, что шеф приказал сегодня сдать квартальный отчет, пока он со всем отделом отправился в «командировку» в ближайшую пивную, вы тоже забыли?
- Ну, вы же знаете нашего шефа, он такой шутник, - я наклонился поближе. – Тем более, что мы остались в офисе только вдвоем на весь день.
Дороти поманила меня пальчиком поближе, и, когда я наклонился, томно прошептала:
- За работу.
Я опять поцеловал ее нежную ручку, мысленно послав ее к черту. Я ходил на эту работу только для того, чтобы не оставаться дома, но в этом филиале банка так уж сложилось, что я всегда флиртовал с нашей Дороти, и если раньше мне это даже доставляло удовольствие, то после взрыва в музее во мне что-то надломилось. Тем не менее, я продолжал делать это по инерции, как будто застряв в своем прошлом.
Как бы я не затягивал отчет, стараясь как можно дольше просидеть в своем тихом углу и не возвращаться домой к больному псу и постоянным сообщениям на автоответчике, все же ровно в пять часов Дороти затребовала отчет и, получив требуемое, сразу выгнала меня домой. Она всегда так поступала, не позволяя мне оставаться на работе дольше обычного.
Так я вынужден был остаться наедине со своими мыслями посреди серых многоэтажных домов, обвешанных солнечными батареями. Лишь совсем недавно я научился относиться к людям никак. Не интересоваться кто они такие, не задумываться над их судьбой, не оценивать их. Просто проходящие люди, как пролетающие мимо снежинки. Завтра я не вспомню их лица, а они мое. Все мы пустые места, только они еще этого не поняли. Я дождался, пока на дорожной эскалаторной ленте появится пустой промежуток среди людей, едущих по Корпорейшен - стрит. Когда, через пару минут, место освободилось, я встал на ленту, рядом с ушлым подростком, который прихватил с собой раскладной стульчик и сидел прямо на эскалаторе, уткнувшись в УМИК. Он то и дело со скукой переводил взгляд на заиндевевший стеклянный купол, который защищал едущих людей от непогоды.
Доехав до окраины города, я сошел с ленты в бедном районе, обитателем которых не хватало денег приобрести солнечные батареи и им приходилось пользоваться солнечными батареями. Остановился я только у широкого двухэтажного дома. Один в один как на фотографии, только табличка больше не светилась. Воображение показало картину, как я тут играл во внутреннем дворике, с веселым смехом раскачивался на качели, меня подталкивали такие же дети, как и я, а тут я скатился с ледяной горки, подложив картонку, найденную тут же, под попу. На конце горки меня настигают детские приятели и устраивают «кучу мала». А тут мы кидались друг в друга снежками, пока какой-то девочке я не попал случайно снежком в глаз, после чего она расплакалась и убежала жаловаться старшей медсестре. Медсестра, строгая тетенька, криками погнала нас обратно, поужинать, а потом отправиться на сон час. Представлял, но не мог вспомнить. Яркие образы не отзывались болью в груди.
Я протиснулся через ржавую ограду, пересек пустой дворик, по которому носился ветер, словно приглашая падающий снег в веселый хоровод. Во всех окнах был погашен свет. На звонок или стук в дверь никто не отзывался. Бесполезно простояв перед входом двадцать минут, я уже собирался уйти, как заметил слабо сочившийся свет в одном из окон на первом этаже. Вытащив откуда-то из сугроба старый деревянный ящик, я дотащил его до окна, встал на него и заглянул внутрь.
В тускло освещенной комнатке на полу сидели два ребенка. По всему полу были разбросаны игрушки, которыми они игрались. Один из них был мальчиком нового поколения, это легко определить по более худому и болезненному виду, голове чуть меньше, чем у мужчин старого поколения и большим глазам. Остальные признаки, наподобие более длинных рук или бледной кожи, не столь заметны. Перед ним в воздухе зависла стеклянная фигурка маленькой девочки с цветами в руках. В это время второй мальчик, чем-то разозленный, кинул в него игрушку, после чего фигурка девушки с приглушенным треском разбилась об пол. Минуту ничего не происходило, пока в комнату не ворвалась старая бабка, которая тут же схватила мальчика, перед которым лежала игрушка, за ухо и повела его из комнаты. Из-за стекла приглушенно слышались крики, которые я с трудом смог разобрать:
- Ах ты дьявольский выродок! Это Божья кара людям, что у нас стали появляться такие уродцы. Говорила я сыну избавиться от тебя еще в детстве, дак нет же, не послушал родную мать, - кричала бабка, вытаскивая плачущего от боли ребенка за ухо в другую комнату.
- Бабуфка не надо! Это я! Я лазбил иглуфку! – попытался остановить седую женщину второй ребенок. Но бабушка лишь захлопнула перед ним дверь комнаты.
После бесполезных попыток открыть дверь, он сел в дальнем углу комнаты, закрыв уши руками, чтобы не слышать глухие удары и детские крики, доносившиеся из другой комнаты. Я сам не заметил, как у меня сжались кулаки. Невольно сделав шаг назад, я сломал пару досок в ящике, на котором стоял, и рухнул спиной в снежный сугроб. Пару раз подпрыгнув, я не смог ничего разглядеть в том злополучном окне. Через несколько мгновений свет в окне погас, и я опять остался посреди пустого двора.
Так и не получив ответов, я направился к выходу из клиники, когда из будки, рядом с входом, выполз пошатывающийся пьянчуга, неопределенного возраста, почесывающий густую бороду. Заплетающейся походкой бывалого моряка он направился ко мне, по пути споря о чем-то с самим с собой. Заметив меня, он оправил потрепанную фуфайку, грозно сдвинул брови и окликнул меня:
- Эй, ты кто таков-то? Посторонним-то не положено тут!
- Мне тут жизнь в детстве спасли, решил наведаться.
- Ты мне лапшу на уши-то не вешай, у меня память-то на лица хорошая, всех детишек помню. Тридцать лет-то, пойди, работаю, а вишь как, всех помню.
- Да что же тогда меня не признали, это же я, Эйвери, неужели меня не помните? – ну давай, дедуля, вспоминай, наверняка за тридцать лет тут побывало немало людей с именем Эйвери. – Не помните, как я постоянно пытался сбежать, а вы меня ловили.
- Ах ты ж шалопай-то! Укуси меня, хромосома, вспомнил, действительно вспомнил, - хлопнул он себя по ноге. Наивного охранника оказалось