Разбитое зеркало души - 4⁠⁠

Меня готовили к операции. «Все же останусь жива» - радовалась я.
Маме велели меня отмыть — я была вся в грязи, песке и земле, все это смешано с запекшейся кровью. А операционная — место стерильное.

С меня сняли халатик, в который меня облачили еще дома вместо окровавленной одежды, и поставили в проржавевшую маленькую ванную. Мама направила горячую струю на мои ноги — мне показалось, что меня облили кипятком, и я закричала, чтобы она сделала воду попрохладнее. Но прохлада воды облегчения не принесла — кожу жгло, словно ее поливали крутым кипятком. Грязь быстро смывалась, и мама поняла причину моей боли — ноги были покрыты волдырями ожогов.
«Как же ты так?..» - только и смогла спросить она, снова погружаясь в какое-то оцепенение. Оставшееся время она молча и сосредоточенно мыла меня, действуя аккуратнее, если я начинала стонать от боли. Вместе с грязью смывались куски обгоревшей и отмершей кожи.
Наконец, эта пытка закончилась. Я до сих пор нервно поглядываю в сторону старых ржавых больничных ванн, вспоминая «кипяток» на моих ногах.

Мест в палатах не было, меня разместили в коридоре. Я легла на кровать, вперив взгляд в плафон, светивший тусклым желтым светом, еле освещая коридор. Свет был на удивление уютным, и я, расслабившись, задремала.

Проснулась от того, что медсестра потянула меня за руку. Прошло минут двадцать с тех пор, как я вышла из больничной ванной.
Я кинула взгляд на маму, она ответила мне безразличием и пустотой в глазах.
Меня вели в операционную.

Там было на удивление много народу. Время заполночь — а они тут возятся со мной, и ни капли усталости в глазах. В моей душе промелькнула гордость за этих врачей. Я и сама хотела стать хирургом — всегда хотела, сколько себя помню, и теперь это желание укрепилось и усилилось.

Меня посадили на операционный стол, ко мне подошла та самая бабушка, с которой я познакомилась в смотровой. Она взяла меня за руки и сказала много умных вещей. Я почти ничего не помню, мое сознание словно балансировало на грани сознательного и бессознательного, я одну секунду была здесь, другую — там, за пеленой, застилающей мои мысли. Она вроде говорила, чтобы я не боялась, и что она меня спасет. Что мама переживает очень, и что я ее огорчила. Что все люди здесь — они мне помогут. Что все будет хорошо.

Меня положили на стол и поставили капельницу. Ввели первую дозу наркоза и начали задавать вопросы: «сколько тебе лет? Как тебя зовут? Как зовут маму? А папу как зовут?» Как я потом узнала — это проверка действия наркоза. Задают вопросы, на которые человек отвечает почти на автомате. Когда он перестает реагировать и даже пытаться отвечать — он окончательно заснул.
Так засыпала и я, выуживая из сознания готовые блоки ответов, вперив взгляд в хирургическую лампу, слабо горящую надо мной. Комната, вращаясь, улетела куда-то вдаль, и я погрузилась в темноту, пронизываемую звуками голосов, доносящихся словно через подушку. Иногда я чувствовала позыв выкарабкаться из этого состояния, но меня словно вновь накрывало пуховым одеялом, вновь темнота и порой — голоса.

Я проснулась внезапно, все вокруг было ярким, бело-желтым, и вдалеке забавно горел плафон, разливая уже не такой красивый желтый свет. Дальше него было темно, но я все равно видела подозрительно далеко. Затем я услышала голос врача-старушки, слов я не могла понять, словно она говорила на неизвестном мне языке. Белое пространство пронзилось красно-черным деревом со множеством ветвей и затем погасло. Я почувствовала, что дышу. Впервые с тех пор, как оказалась в белой комнате.