Ожидание⁠⁠

Он помнил её смех — тот самый, с придыханием на конце. Ради него стоял под дождём, пока пальцы не синели, а цветы не превращались в мокрую ледяную кашу. Она брала букет, улыбалась — той улыбкой, от которой у него останавливалось сердце, — и говорила: «Дай мне время».

Время тянулось как яд. Она влюблялась в других. Плакала на его плече, размазывая тушь по его рубашке. Звонила в три ночи с чужим именем на губах. Он приезжал. Каждый. Грёбаный. Раз. Поил чаем, укрывал пледом, сидел до рассвета на краю дивана, боясь дышать слишком громко. А утром она чмокала его в щёку — коротко, автоматически, как благодарят автомат с кофе, — и исчезала до следующей боли.

Один раз во сне она прошептала его имя. Он замер, не дыша. Сердце взлетело к горлу. А утром она не помнила ничего. И он не напомнил. Потому что ложная надежда хуже, чем её отсутствие.

В тот вечер она пришла снова — разбитая, пьяная, чужая. Пахла дымом и чужими духами. Упала на его диван, не снимая мокрых ботинок, и что-то шептала про того, кто снова разбил ей сердце. Он сидел рядом, гладил её по волосам, слушал, как она всхлипывает. Потом встал, налил воды. Заглянул в ящик стола — там лежало кольцо, которое он купил год назад. Она даже не знала о его существовании.

Её дыхание стало ровным. Она уснула. Он долго смотрел на её лицо — спокойное, красивое, такое бесконечно далёкое даже сейчас, когда лежала в двух сантиметрах от его бедра. Потом тихо закрыл окно (с улицы тянуло холодом), выключил свет и вышел на балкон.

Снег падал ему на плечи. Ветер рвал ворот рубашки. Он не чувствовал холода — внутри уже всё давно умерло. Он просто стоял и смотрел вниз. Десять этажей. Тёмная земля. Тишина.

Она проснулась от пустоты. Как-то сразу поняла — не головой, а телом, — что в квартире никого нет. Встала. Босиком по холодному полу прошла на кухню. На столе стоял стакан воды, рядом — бархатная коробочка. Она открыла дрожащими пальцами.

Кольцо.

И листок бумаги. Чистый. Ни одной буквы. Только лёгкая вмятина в центре — след от пальца, который так и не решился написать те четыре слова, которые носил в себе годами.

Она выбежала во двор босиком по снегу. Распахнула тяжёлую подъездную дверь. Замерла.

Внизу — на асфальте, растёкшийся в снежную кашу — уже стояла скорая. Синий свет молча мигал по стенам домов. Люди отводили глаза. Кто-то держал её за плечи, но она не слышала. Она смотрела туда, где снег под фонарями был красным.

Очень красным.

В гроб положат тело, вокруг все стоят.

Он был очень смелым, но не успел сказать.