Новогодние истории. Портрет художника как предпринимателя⁠⁠

В июле 1521 года Альбрехт Дюрер собирался уже домой в Нюрнберг из Антверпена, как получил сообщение от датского короля Кристиана Второго, который тоже был в Антверпене, с просьбой написать ему портрет. На такие просьбы не принято отказывать, так что Дюрер по-быстрому набросал эскиз, а когда заказчик пожелал иметь это дело в масле, справился всего за пару дней, срубив 30 флоринов.

«Неплохо!» – скажете вы. И ошибётесь. Для Дюрера это были не бог весть какие деньги. Он не считал себя «паразитом» типа придворных художников и привык зарабатывать свои деньги трудом. А зарабатывать он умел, будучи настоящим свободным художником. Тогда, в Антверпене, он находился в командировке, распространяя свои гравюры. На его продукцию был хороший спрос, так что к моменту, когда он прибывал на место, часто всё заранее присланное уже было распродано.

Этот спрос он мог легко удовлетворить: как только готова печатная форма из меди или дерева, можно было быстро напечатать сотни гравюр. Дюрер приобрёл свой печатный пресс, так что ему не пришлось связываться с издателями. Он был не первым художником, прибегшим к новому выразительному средству, но он был лучшим. А вот традиционные атрибуты художника тяготили его. Кисти, краски и холсты сжирали огромное количество времени и средств, а видеть произведение, написанное традиционными средствами, суждено лишь немногим. Конечно, где-нибудь в алтаре Франкфурта или Гента его картина может послужить хорошей рекламой, но за алтарную перегородку тоже нужно иметь возможность (и иногда деньги) зайти. Написание картины – это слишком элитарно. И медленно. Хороший портрет маслом потянет на неделю работы и принесёт всего десять флоринов. Куда проще отпечатать десяток гравюр за те же деньги! Дюрер жаловался, что в 1506 году он истратил месяцы на Праздник венков из роз, получив совсем небольшие деньги. А мог бы легко сделать 200 дукатов.

По флорину за оттиск – так накапает 400 флоринов в год. Неплохо! Нюрнбергский бургомистр имел 600. И это был практически гарантированный доход, не то, что с картинами. Рынок искусства рос не по дням, а по часам, и художник сам расширял его своими доступными для публики произведениями. Оттиск блистательной Рыцарь, смерть и дьявол стоил столько же, сколько кроличья шкурка, гравюра в поллиста тянула всего на корзину с изюмом.

А гравюры в четверть листа могли служить превосходными закладками в молитвенниках. В одном только Нюрнберге с 50 тысячами населения было где развернуться. Помимо магазина при мастерской, были и дилеры, и агенты на выставках. Так что его жена Агнес получила неслабое наследство в 6874 флорина после смерти супруга в 1528 году.

За свои произведения Дюрер мог получить необязательно деньги, но какие-нибудь услуги или, например, пропуск через рейнские таможни, который дал ему епископ Бамберга. Искусство было своего рода валютой. Владелец гостиницы мог получить эскиз углём в качестве платы за постой, а аристократы или торговцы часто расплачивались с художником ювелирными изделиями. Самые хитрые эксплуатировали страсть художника к сладостям и всякого рода курьёзам. Полный набор гравюр за 30 флоринов мог уйти всего-навсего за свисток из слоновой кости плюс «красивый кусок фарфора».

Цену себе как художнику Дюрер знал хорошо. Никто лучше его не мог изобразить пряди волос и шерсти, черепицу на крыше или просто траву. Но кроме этого он мог наполнить сцену ужасом, благочестием или драмой. Гордость своей работой выражалась в монограмме, которую он помещал даже на ничтожнейшие наброски. И снова, он, будучи не первым, стал «лучшим» в этом деле. Конечно, не без оснований: хватало подражателей, особенно если учесть возможность копирования его вещей. Два раза он судился за право единоличного пользования монограммой, в Нюрнберге и Венеции, и оба раза выиграл.

Гравюры создали ему внушительную репутацию во всей Европе. Его приглашали на обеды, устраивали встречи и факельные шествия, при виде его вставали, как будто он был какой-нибудь лорд. Поначалу его это удивляло, но со временем Дюрер привык и стал принимать как должное. Должной он считал и пенсию в 100 флоринов в год от императора Максимилиана Первого за то, что артист «служил ему три года за свой счёт». И он добился её. И когда император скоропостижно скончался, приложил немало сил, чтобы заставить власти Нюрнберга исполнить указ хотя бы из уважения к себе.

Это самоуважение сквозило в многочисленных автопортретах, на которых он не стеснялся появляться во всей красе, что было ново для того времени. Конечно, с Христом было не сравнить, но это было достойно созерцания. Не удивляет, что самой ранней сохранившейся его картиной был тоже автопортрет, написанный в 13-летнем возрасте. Эту картину можно было идентифицировать позже по причине того, что сам художник написал с гордостью: «Это я нарисовал сам по зеркалу в 1484 году, когда всё ещё был ребёнком». Его автопортреты были исследованиями самого себя, отпечатками чувств и переживаний в конкретный момент времени, тем, чем для других людей являются дневники и письма.

Но и другие картины были местом для повествования. Оно мог приписать на акварели, что видел сильный ливень во сне. Кажется, что он беседует со зрителями, и этот монолог он снабжает новыми деталями. Гравюры по природе своей были менее личными, но и там Дюрер не стеснялся поместить свою монограмму на шляпках гвоздей, вбитых в руки Христа.

Конечно, в этом был лютеранский подтекст. Художник живо интересовался делами «доктора Мартина» и был возмущён его взятием под арест. Оставаясь католиком, он не желал, чтобы папские доктрины были препятствием для «святого чистого Евангелия». Ватикан мог запретить книги Лютера, но остановить Дюрера как вольнодумца и интерпретатора Писания он не мог. Художник мог безгранично распространять свои мысли и творения в Старом и Новом свете. И в этом ему помогла машина.