Не лезь с инициативами, куда не просят⁠⁠

– Ну это уже за всеми пределами! – Резко заявила Хельга, наградив спутника сердитым взглядом.

– Чего? – Опешил Пауль, за всю дорогу не подавший ни малейшего повода к возмущениям.

Источником недовольства, однако, оказался не он, а табличка у входа в церковь. На таких обычно вывешивают расписание служб. Но вместо ровных столбиков с часами и датами красуется карикатурная физиономия с пейсами и длинным носом. И подпись: «Немец, помни! Здесь молятся сыну еврейки!»

– Ну, в каком-то смысле так оно и есть, – пробормотал Пауль. Хотя никогда под таким углом на этот вопрос не смотрел. Хельга в ответ наградила разъяренным взглядом.

– Скажи еще, что это твои дружки повесили!

– Понятия не имею, кто это тут пристроил. И вообще, не нравится – сними. Ну, или хочешь, я сниму.

Не то чтобы дурацкая табличка вызывала какое-то ярое неприятие. Но не ссориться же из-за нее!

– Совсем дурак? – Испуганно дернулась Хельга. – Садись уже и доставай книжки. Не ты вешал, не тебе и снимать. Неприятностей захотел?

– Да какие из-за нее неприятности? Повесил какой-то придурок, а все вокруг трясутся. – Хмыкнул Пауль, но настаивать не стал. Плюхнулся на деревянную скамейку, с наслаждением выбравшись из лямок. Тяжелый ранец звучно брякнул о ровные доски стола.

– Ты, Блау, и впрямь дурак или прикидываешься? – Рыжая выразительно постучала пальцем по лбу. – Или думаешь, раз с парой штурмовиков подружился, так все можно? Дай только повод – сожрут и не подавятся. Знаешь, что с такими умными сейчас делают?

– Можно подумать, ты знаешь, – с досадой ответил Пауль. Кому понравится, когда с тобой разговаривают, будто с малолетним?

– Я-то знаю. – Огрызнулась Хельга.

– Да ну? Откуда? – Спросил с сарказмом в голосе и тут же пожалел: девушка закрылась, будто ракушка. Только что яростно сверкала глазищами, а сейчас – сидит, словно замороженная кукла.

– У отца приятель был из социал-демократов, – тихо ответила она после молчания. – Из идейных. На митинги ходил, деньги вносил регулярно. Гитлера последними словами поносил. Отец его, дурака, предупреждал, чтоб рот на замке держал, да куда там.

– И что?

– И все. В тридцать третьем его гестапо арестовала. Ну, как арестовала. Запихали без объяснений в машину и увезли куда-то. Вернулся через полгода такой, что… В гроб краше кладут.

Пауль припомнил дерганые движения Юргена и торопливо кивнул. Он, кажется, вполне представляет, как выглядел этот социал-демократ.

– Вот от него я и знаю, как нынешняя власть со всякими умниками типа тебя разбирается. – Мрачно закончила Хельга.

– А он, что ли, рассказывал?

– Рассказывал. Его где-то в Ораниенбурге держали. Штурмовики там заняли старую фабрику в центре города. Все колючей проволокой оцепили. Туда людей и свозят. Заставляют бегать с гружеными камнем мешками по кругу. Кто свалится от усталости, бьют железными прутами, собаками травят. Законов никаких, творят все, что в голову взбредет. Сумеешь убедить, что все понял и теперь готов за их фюрера жизнь положить – может, выпустят. А, может, до смерти забьют. Как повезет.

Пауль неуютно поежился. Не очень приятно думать, что совсем недалеко от Берлина творятся такие дела. Здесь, под радостным весенним солнышком, в подобные ужасы не очень-то и верится. Нет. Стоило лишь вспомнить затравленное лицо Юргена, как все сомнения в правдивости рассказанной истории как рукой сняло.

– Вот я тебе и говорю, Блау, поменьше умничай и не лезь с инициативами, куда не просят. Раз эту табличку не ты повесил, то и снимать ее не тебе. Доставай уже книжки, что мне тут с тобой, до ночи сидеть?