Митька⁠⁠

Митька сидел на грязном выщербленном подоконнике. В подъезде пахло жареной курицей и застарелым табаком. В голове у Митьки роились ленивые мысли, живот сводило от голода. Он облизнулся и почувствовал свежий шрам на губе, там, где начинали расти редкие светлые волосы. Очень он гордился этим шрамом – то была память о драке с пацанами из соседнего двора. Как тогда на него налетел этот рыжий бугай! Сам раза в два больше Митьки, лапищи - пудовые. Но ничего, этот рыжий тоже тогда целым не ушел. Митька ему ухо раскроил – навсегда запомнит.

Митька прижался лбом к холодному стеклу. Идти домой совершенно не хотелось. Мать опять загуляла с очередным хахалем. Да и дом – одно название, вечные объедки и вонючие драные одеяла. Митька с теплом вспомнил, как одно время кантовался у бабки Нюры. Правда, он даже не был уверен, что она была ему роднёй, но харчи у бабки были, что надо. В животе опять заныло. Чтобы как-то отвлечься от мыслей о еде, Митька стал прислушиваться к тому, что происходило за закрытыми дверями. А прислушиваться было к чему, за серой дерматиновой дверью, на пол этажа выше, явно скандалили. Женский голос что-то требовал и доказывал, ему отвечал мужской голос – коротко и отрывисто. Голоса то приближались, то удалялись, потом загремело. Дверь с силой распахнулась, бахнув об стену, и на площадку вылетел всклокоченный мужик.

- Татьяна, я так больше не могу! НЕ МО-ГУ! – проорал он. Застегнул куртку трясущимися руками и ринулся вниз по лестнице. На секунду замешкавшись, он зло зыркнул на Митьку.

- Есть чо? – по привычке нагло спросил Митька.

- Тебя не хватало, - зло бросил мужик и стал торопливо спускаться по следующему пролету.

И тут на Митьку накатило! Боль, злость и голод, так долго копившиеся в маленьком щуплом теле, решили, наконец, выйти наружу. Он спрыгнул с подоконника и чуть ли не кидаясь мужику под ноги, заголосил:

- Слышь! Ты чо? Ты чо? Ты совсем что ли? – от обиды, застилающей глаза, забылись все едкие словечки. Митьке хотелось ударить этого глупого, тупого мужика, который выбежал из теплой квартиры, в которой так пахло жареной курицей. И скандал, поди, из-за какой-нибудь ерунды! Но глупый мужик шел, не оборачиваясь, только бубнил себе что-то под нос.

Выбежав из подъезда, они оба – друг за другом, припустили по весенней хляби. Митька как ни старался, не мог догнать этого тупицу, видимо, из-за голода силы его окончательно оставили. Проорав ему вслед пару ругательств, Митька сел прямо в талый сугроб. Катись оно все!

Внезапно мужик остановился, медленно развернулся и пошел обратно. Нависнув над Митькой, он вдруг спросил:

- И что мне с тобой делать? – голос у него вроде стал мягче.

- Не знаю, - сказал Митька, отвернувшись. Ему уже было все равно.

Мужчина наклонился, взял на руки мокрого худого кота и недолго думая, засунул его под куртку. Легонько похлопал по невесомому тельцу под болоньевой тканью:

- Пошли-ка домой, дружок. Мириться будем. Она у меня всякую живность любит.

Митька вылез из расстегнутого ворота куртки и с недоверием посмотрел на… хозяина? Тот улыбнулся:

- Эх, у тебя и глаза, дружок. Почти человеческие… Митяем будешь.

- Угадал, - согреваясь, подумал Митька. – Значит, не такой уж и глупый…