Лисий царь. Часть 1⁠⁠

За окном в сером мареве проносятся кустарники и перелески. Иногда среди голых, неприкаянных деревьев можно разглядеть промельк одинокого строения - занюханную придорожную кафешку или невесть, чью, заброшенную избу. Но только - если присматриваться, а сил или желания на это у Игоря нет. Его мысли подчинены предстоящему, собственной роли в нём и награде - немыслимой, невозможной, желанной.

Не любуется на дорожные пейзажи и Гуров. Но это сразу по двум причинам: любоваться тут нечему - холодный сентябрь выдался, безрадостный, стылый - да и потом, если по сторонам глазеть, и в кювет какой съехать недолго. А это нельзя - и не только от всех бытовых неурядиц, присущих мелкой аварии, но и от того, что времени у них в запасе не так уж много. Надо успеть до рассвета всё сделать, до восхода тусклого солнца всё предстоящее сотворить - чтобы явился в свой час Лисий царь. Явился - и принял их подношения.

Вот потому Гуров и молчит, потому и смотрит только вперёд, на разматывающуюся полосу дороги, да правит рулём своего "Хантера". Он и сам хантер, охотник, то бишь, глушь лесная для него - как родного дома двор. А Игорю он - родной дядя, и виделись они последний раз много лет назад. И сейчас, скрючившись на заднем сиденье, вновь понимает Игорь, насколько они чужие. Что тогда им поговорить было не о чем, что сейчас. Смотрит он в стриженый седеющий затылок, хочет спросить, долго ли ещё ехать, да нельзя ли выйти где-нибудь по нужде, даже засмеяться хочет - высмеять стариковские сказки-бредни... Но молчит. И потому, что самого надежда бредовая гложет, и потому, что слишком хорошо видно на переднем сиденье задранное в потолок дуло старого ружья.

На чёрном ружейном стволе тянется паутина зарубок. Наверное, по числу зверей застреленных. Или по каждой новой охотничьей ходке. В другой раз Игорь спросил бы, поинтересовался хотя бы вежливости ради - но какой, к чёртовой матери, тут другой раз? Если получится всё, во что он и не верит, и страстно верит всем, что от души осталось, они с Гуровым разойдутся уже навсегда - и уж вряд ли ещё когда-нибудь встретятся.

Самому-то дяде, может, и всё равно, но Игорь знает. Понимает. Не сможет.

Весь салон куревом провонял. Оно и понятно - Гуров курит ещё с пацанячьей поры, и всё самые горькие, самые крепкие сигареты, таких в табачных лавках городских и не продают даже. Дорога становится всё хуже, всё ухабистее, и от тряски, пока ещё слабой, да от спёртой прокуренной затхлости начинается где-то в животе гадкое судорожное колотьё. Игорь сжимает зубы, щиплет себя за кожу на ладони, глубоко вздыхает - раз, другой, третий - чтоб не разобрала тошнота. Блевать ему совсем не хочется - ни сейчас, ни потом. Хотя потом...потом, может, и придётся.

"Нутро у тебя слабенькое, Игорёк", - сказал дядя ещё давно, на их первой и единственной совместной охоте. Прощание с детством, чтоб его. Инициация грёбаная. Гуров и слова такого, небось, не слыхивал.

Но об этом сейчас точно лучше не вспоминать.

Игорь снова скашивает глаза на окно, где всё тщится обогнать их древесный частокол. Усмехается давно разучившимися это делать губами.

Лисий царь.

Лисий, мать его, царь.

Интересно, у него будет корона на голове? Или мантия какая-нибудь, из мха и опавших листьев?

Усмешка на губах Игоря гаснет, кривится в судороге.

Чтобы узнать это, надо будет пройти через ад.

***

... В далёкой вековой дали, когда по землям Руси даже татары не лютовали, когда даже самой Руси, почитай, и не было, жил в глухом лесу один человек. Почему забрался он далеко от людей, не породнился с каким-нибудь кочевым племенем - кто ж знал. Может, не любил он людей, да от них скрыться норовил, а может, изгнали его откуда-то за неведомые уже грехи. Только жил он вот так - вдали ото всех, затворником.

Но не один.

Было у него шесть дочерей.

Красивы были его дочери, и похожи друг на дружку, как лучи солнца. Стройные, высокие, волосы длинные, кожа нежная, глаза - как омуты... Всё при них было, но не было у них одного лишь - счастья простого, счастья женского. Не пускал никуда их суровый отец, так и держал при себе, точно служанок или рабынь каких даже. А ведь девичьи души томились, хотелось им и мир посмотреть, и любовь найти.

Непрост был отшельник тот, ох, как непрост. Колдуном он был, или оборотнем даже. Мог в медведя превратиться и волков голодных в стужу зимнюю прочь погнать. Мог и сам волком обернуться - добычу принести к столу. Мог даже тигром могучим пройти по лесу да растерзать наглеца, дерзнувшего забраться в его края. Немало людей погубил он, охраняя покой свой и дочерей своих. А что томились они в застенках, что не было им уж много лет радости - про то старик не ведал, а, может, ведать и не желал.

Одного лишь не учёл грозный отец - что дар его колдовской дочерям передаться может. Почувствовали они в себе силу невиданную, или росла она в них год за годом, день за днём - этого знать не дано никому. Только однажды, на закате осеннего дня, выпорхнули все шесть девушек из отчего дома в багровую высь лебедями белыми - прекрасными, быстрокрылыми.

Ох, и разъярился колдун! Хотел догнать их - да где ему, тяжёлому, грузному, птицей-то обернуться! А по земле за лебедями бежать - что реку ложкой вычерпывать, смех один. Понял тогда отшельник, что улетят в невиданные края его дочери, что совсем один он останется - и лютая злоба его в тот час взяла.

Был у него лук, и стрелял он без промаха. Шесть стрел воздух рассекли и все шесть попали, каждая в свою цель.

Лишь тогда осознал он, что натворил. Лишь тогда разорвалось болью его жестокое сердце. На коленях полз он до тел дочерей своих, вновь в смерти ставших красавицами. И тогда увидел, что младшая дочь, самая любимая, ещё жива, ещё бьётся на земле птицей подбитой, а превратиться в человека не может - сил, должно быть, на то не осталось.

Но не успел колдун ни порадоваться, ни помочь. На беду, случилась мимо лиса - самая обычная, да, видать, голодная больно. Увидела она лебедь белую и ухватила за шею, и утащила тотчас в лесную чащу.

Проклял тогда колдун себя и нрав свой жестокий. Разодрал лицо своё, выдавил глаза, направлявшие руку его, переломал пальцы, спустившие тетиву. И ушёл прочь - в никуда, в самую мрачную, тёмную глушь. Может, в непролазных болотах утонул, может, где-то на суку повесился - про то никто до сих пор не знает, не ведает. А там, где тела дочерей его упали, выросли белые берёзы. Так и стоят они, спустя столетия, вечными памятниками молодости погубленной...

***

- И что дальше? - не сказать, что Игорю интересно, но надо же как-то разрядить повисшее в тиши полутёмной комнатушки молчание.

Гуров стоит у окна, выпускает дым в распахнутую форточку. Невольно приходит мысль, что вот он, как есть – затворник, старик, стрелок. Правда, дочерей у него нет, да и здоровье своё он явно не восстановит по щелчку пальцев.

- А дальше на эти земли пришли люди, Игорёк, - голос дяди прокуренный и хриплый, но таким он с детства и запомнился. - Пришли и стали жить. Ведь никто не бегал больше волком, да и тигром никого не рвал, понимаешь ли.

Игорь ненавидит, когда его зовут вот так - уменьшительно, ласкательно... гаденько. Сколько раз в школе, и в студенчестве даже, он ввязывался в склоки из-за этого, пару раз дело и до драк доходило. Но дяде плевать. Теперь, похоже, ему наплевать уже на всё, кроме...

- Многие потом говорили, что видели порой странного лиса... Большого. Размером, почитай, что и с волка хорошего, - Гуров смотрит в темнеющее небо и говорит будто ему одному. - Его ни стрелы не брали, ни пули. И ещё... Слепой был этот лис. На месте глаз - дыры. Но уходил легко и от собак, и от людей. Многие хотели его шкуру добыть, да никто не смог. Его-то Лисьим царём и прозвали.

Игорь молчит. К чему ему эта дурная сказка? Дочь, значит, убила лисица, и сам потом в лиса обратился-таки. С горя, не иначе. Кукухой тронулся. Видать, и с колдунами случается, дурное дело - не хитрое.

- И знаешь, Игорёк, молва пошла... - во тьму за окном улетает очередной клуб табачного дыма. - Неспокойно колдуну. Вину за собой чует. Человеком раздумал быть, а сила-то, сила всё равно в нём, да и разум-то не звериный, разум-то остался. Вот и стали ходить пересуды, что нет покоя душе его, искорёжена она, хочет хоть какое-то добро оставить, загладить вину свою.

Как могла пойти молва, если всех людей до этого колдун убивал? - хочется спросить Игорю, но он проглатывает вопрос вместе с вязкой слюной. Зачем ему. Тут главное просто вежливость проявить, выслушать человека. Любви к дяде у него нет, но, как-никак, родная кровь. Да и потом, сейчас они в чём-то похожи.

Оба ведь умирают. Просто по-разному.

- И вот что ещё люди говорили, - показалось, или Гуров сжал в карманах брюк кулаки? - Если прийти к каждому дереву, к каждой той берёзе, и принести жертву, ну, словно бы в память о каждой дочери, то Лисий царь выйдет к тому, кто сделает это… выйдет и исполнит самое заветное желание, - он снова затягивается своим самосадом. - Каким было бы в этом случае моё - ты понимаешь.

Игорь понимает. Месяц прошёл с тех пор, как состоялся их короткий телефонный разговор. Онкология, третья стадия, но, учитывая возраст и тягу к сигаретам, прогноз неблагоприятный. Такому, как дядя, проще взять обрез и завершить всё быстро и разом, чем гнить заживо в долгих муках.

И вот теперь он сидит в гостиной дядиной квартиры на краю безликой промзоны и слушает сказку про лисьего царя, неведомо зачем. И что-то неосознанное, непонятое ещё ворочается среди спутанных мыслей. Что-то, подсказывающее: он знает, зачем.

По щелчку пальцев окурок улетает в ночь.

- Горе у меня, горе у тебя, - негромко говорит Гуров. - Да и друг у друга мы одни остались. Вот потому я тебя, Игорёк, и вызвонил. Хочу помочь по старой дружбе.

Игорь кусает нижнюю губу.

- Чем тут поможешь?

Тогда Гуров, наконец, оборачивается. Ещё недавно крепкий, как вековой дуб, он заметно сдал. Впалые щёки, свистящее дыхание, осунувшееся тело. И по-молодому горящие глаза на бледном лице.

- Я видел эти деревья. Я знаю к ним дорогу.

***

Нож в руке Гурова лежит, как влитой - будто он родился с ним в пальцах, его остриём материнский живот взрезал.

Скорчившейся на земле старухе осталось совсем немного. Из её перерезанного горла, с сипением и кровью, вытекает жизнь.

Это похоже на страшный сон, мерзкий сон. Игорь и рад бы проснуться, но не щипать же себя опять. Хотя сейчас тошнит всё также сильно, а вонь от немытого старого тела так и лезет в ноздри. Кем она была - бомжиха, попрошайка? Сейчас это уже не важно.

Пальцы Гурова - в свежей крови. Тяжело дыша, он подходит к берёзе. Да только берёза ли это? Кора дерева - белая-белая, без единого тёмного вкрапления, а вот листья её черны. Не бывает так, не может быть, всем законам природы противоречит! Но вот же - колышутся под стылым ветром чёрные листья, спокойно, равнодушно.

Гуров подходит к берёзе, прижимает окровавленную руку к древесному стволу, медленно проводит вниз. Кажется, шепчет что-то. На белой коре остаются алые пятна.

- Одна есть, - хрипло выдыхает он. - Идём дальше.

Ноги Кирилла - тяжелее свинца. Каждый шаг даётся с трудом. Молотом бьётся в висках - кровь ли? Страх ли? Слова застревают в сведённой глотке.

Но теперь он точно знает, что невинным жертвам нужны свои невинные жертвы.

***

Небо темнеет, и о голову Игоря бьются редкие капли дождя. Только этого не хватало для полноты момента. Он ежится, натягивает капюшон.

В тот день тоже шёл дождь.

Игорь до сих пор не может забыть визг тормозов и собственный вопль. Он и не подозревал, что умеет так кричать. Паршивое умение, нахрен не нужное. Век бы о нём не знал.

Лика... Уже полгода прошло, а образ её искорёжен, точь-в-точь, как тело, которое Игорь больше всего бы хотел запомнить молодым, пленительным, полным жизни. Но стоит лишь прикрыть глаза - перед взором предстаёт мокрая пешеходная "зебра" и переломанное тело той, кого он любил, кажется, больше всего на свете.

Все эти поганые шесть месяцев в каждой мышце, в каждом суставе таилась, гнездилась вечная боль. Каждый день она запускала свои гниющие щупальца в голову, в самый разум. Разрывала, переламывала, убивала день за днём.

Лика... Первая, единственная. С ней он крылья обрёл. В ней растворился - сахаром в крутом кипятке. С ней и умер там же, под колючим дождём да взглядами испуганной, но такой равнодушной толпы.

Потом он узнал, что жизнь после смерти есть. Но не было в ней ни ангелов, ни чертей - только свинцовая тяжесть постылых будней с не проходящей болью в затылке.

А потом позвонил дядя. Рассказал безумную сказку про Лисьего царя. Лисьего царя, который может исполнить желание. Самое отчаянное, заветное, немыслимое.

Надо лишь хорошо попросить.

***

Игорь в лесу гость не частый. Точнее даже, совсем не гость. С тех самых пор, с той самой охоты проклятой... Отгородился от глуши лесной за городами, бетонными коробками и огромными проспектами. Забыл, открестился, врос в родную цивилизацию.

Иное дело - дядя. Он сызмальства рядом с лесом вырос, родную деревню пережил, а в городе затаился, прикинулся обывателем, заложником комфортного быта. Машиной обзавёлся, "однушкой" с удобствами. Но так и остался по сути своей, насквозь лесным, одной лишь охотой живущим, большому городу и - Игорю - неотвратимо чуждым.

До второй берёзы они доходят за полчаса. Небо стало практически чёрным, но ночь ещё не поглотила лесные дебри совсем. Потому Игорь сжимает всученный дядей тактический фонарь, сжимает так, что ладони больно, но ещё не включает его.

И без фонаря хорошо видна вторая, привязанная к берёзе женщина.

На вид ей лет сорок, а может, и больше, но в надвигающейся тьме нет смысла всматриваться. Да и зачем? Игорь надеется, что не запомнит её лицо.

При виде мужчин несчастная слабо дёргается в своих путах, но не издаёт не звука - серая лента скотча надёжно скрывает все её просьбы, а, может быть, и проклятия.

Гуров точно и резко бьёт ножом в грудь. В область сердца, как написали бы менты. Или напишут - если что-то пойдёт не по плану.

Чёрт, у него ведь всё это время был этот план, думает Игорь, глядя, как дядя вновь мажет окровавленными ладонями белоснежный ствол. Над его головой склоняются, точно потрогать хотят, белые ветви с почти не различимыми уже в темноте чёрными листьями.

Значит, и Лисий царь - не выдумка?..

После короткого дождя лес пахнет свежестью. Игорь старается всей грудью вдохнуть этот запах.

Лишь бы не чувствовать, как пахнет смерть.

***

Невинны были дочери колдуна. Невинными и пали от стрел отцовских, от злобы лютой, от желания жгучего, нестерпимого. Удержать, задержать любой ценой, хоть и крови родной, ни за что пролитой.

Невинны должны быть и жертвы, под каждым деревом принесённые.

Когда Гуров вспарывает ножом бледную кожу на горле потасканной блондинки, Игорь наваливается сверху, вжимает дёргающееся тело в лесную стыль. Судороги отдают в ладони и в навалившееся колено, прошибают гадливостью до позвоночника. Всаживаются в кожу мерзкие мурашки-острия. Холодеет в желудке. Но его не выворачивает, и он держит. Держит до тех пор, пока не затухает жизнь под его руками.

И потом, поднявшись, сплёвывает кровь с губы, утирает струйки под носом. Дышать тяжело, и тяжесть - словно на скорость вагоны разгружал. Словно со стороны видятся мелко трясущиеся руки - и откуда только в них сила взялась?

Лицо дяди в свете фонаря кажется ликом упыря из старого фильма ужасов.

- А ты молодец, - ухмыляется он. - Не сдрейфил.

Злобы лютой в Гурове - хоть отбавляй. На болезнь, таившуюся коварной змеёй - и запустившей так глубоко свои ростки гнили, прежде всего. Оно и понятно, с его-то характером. Да и, если подумать, много на что злость его разбирать может. Но тут уж некогда думать - какие уж тут думы, когда дядька безумный кровью чужой белый ствол окрашивает? А листья чёрные над головой полотном раскинулись, и плевать им на его, Игоря, оторопь и любые земные законы.

А желание, оно у Гурова простое. Жить он хочет, как и любой, кого рак-дурак или ещё какая погань неизлечимая в сети заграбастает. На жизнь же чужую ему было плевать всегда.

Это Игорь знает очень хорошо.

Лисий царь. Часть 2