Кукольник
Я все помню. Каждый звук, каждый запах того вечера. Как Лиза вертелась перед зеркалом в новом розовом трико, только что купленном к первому дню в балетной школе. Ей было пять с половиной, весь мир казался ей огромной, сверкающей сценой. Аня, моя жена, светилась от гордости.
- "Наша балерина!" – приговаривала она, поправляя невидимые пылинки на плече дочки. Я снимал их на телефон, этот восторг, это чистое счастье.
Подарок был моей идеей. Не просто кукла. Произведение искусства. Мы нашли его в маленькой, неприметной мастерской в старом районе города. Витрина была забита невероятными шарнирными куклами – балерины, принцессы, феи. Они выглядели так живо, что казалось, вот-вот моргнут. Хозяин, мужчина лет пятидесяти с тихим голосом и слишком внимательными глазами, представился просто: "Мастер Эмиль". Он показал нам балерину. Она была совершенна. Фарфоровое лицо с легким румянцем, огромные стеклянные глаза цвета весеннего неба, крошечные пухлые губы. Тело – изящные шарниры, обтянутые бархатистым материалом. Пачка из настоящего тюля, атласные ленты на пуантах. Лиза ахнула. Она была очарована.
- "Особая механика," – шепнул Мастер Эмиль, вкладывая в мою руку маленький серебряный ключик. – "Заводите – и она исполнит танец. Только… будьте осторожны. Она хрупкая. И требует… особого обращения". Тогда его слова показались мне просто художественным преувеличением эксцентричного творца. Мы заплатили немалую сумму. Эмиль упаковал куклу в коробку, обитую изнутри шелком, с какой-то странной, сложной печатью на крышке. Его взгляд, когда он передавал коробку Лизе, был… голодным. Но я отмахнулся – художник, что с него взять.
Кукла, которую Лиза тут же назвала Одетта, стала ее тенью. Она спала с ней, кормила ее воображаемым чаем, разучивала перед ней свои первые па. Одетта стояла на комоде, ее стеклянные глаза следили за нами из каждого угла комнаты. Иногда мне казалось, что уголки ее губ подрагивают в едва уловимой улыбке. Бред, конечно. Просто игра света.
Взрыв случился в субботу утром. Я читал газету на кухне, Аня мыла посуду. Лиза сидела на ковре в гостиной, усадив Одетта напротив себя. Она только что завела куклу ключиком и с восхищением наблюдала, как та, с легким, почти неслышным тиканьем, начала плавно поднимать руки и поворачивать голову. Это был жутковатый, но завораживающий танец автоматона.
"Папа, смотри! Она танцует как..." – восторженный голосок Лизы обрезал звук. Не грохот. Не оглушительный взрыв. Это был резкий, сухой ХЛОПОК, как от лопнувшей автомобильной шины, но с металлическим, рвущим душу звоном внутри.
Я вскочил, опрокинув стул. Аня вскрикнула.
В гостиной стояла тишина. Густая, липкая, пропитанная запахом… меди. Одетта сидела посреди ковра, абсолютно целая, с той же застывшей полуулыбкой. Но вокруг нее, словно лучи адской звезды, веером торчали тонкие, бритвенно-острые лезвия длиной с ладонь. Они были выброшены из ее тела с чудовищной силой и скоростью.
А Лиза... Моя девочка... Она лежала на спине, не двигаясь. Кровь. Ее было так много. Алое пятно быстро расползалось по розовой пижаме. Лицо... О, Боже, лицо... От щеки до виска зияла глубокая, рваная рана. Еще одна лезвие торчало из плеча. Мелкие порезы усеивали руки и шею. На белом ковре рядом с ее головой лежал обломок лезвия и... кусочек фарфора. Не от куклы. От ее щечки.
Кошмар больницы, операции, шрамов, которые никогда не исчезнут. Физическая боль Лизы сменилась другой – страхом зеркал, шепотом детей за спиной, ночными кошмарами, где куклы с лезвиями вместо пальцев танцуют вокруг ее кровати. Одетта забрала полиция как вещдок. Следователь, молодой парень с усталыми глазами, пожал плечами: "Сложный механизм. Самодельный. Взрывчатка минимальная, но в сочетании с пружинами и лезвиями... Сработал как шрапнель в миниатюре. Уникально и... изуверски". Они искали "Мастера Эмиля", но мастерская опустела. Как и он сам. Тупик.
Я перестал спать, сидел ночами у компьютера. Мой "кабинет" – кухонный стол, заваленный распечатками и пустыми кружками.
Сначала – безобидные сообщества коллекционеров антикварных кукол и автоматонов: "Кукольный Рай", "Старые Механизмы". Я регистрировался, писал вежливые вопросы: "Кто-нибудь слышал о мастере Эмиле? Делает шарнирных балерин, тонкая работа. Контакты потерял". Отклики осторожные. "Таких мастеров единицы", "Эмиль? Кажется, слышал, но он затворник". Один "СтарыйКукольник" в личку: "Осторожнее. Его куклы... не для детей."
Я погружался глубже. Зашифрованные чаты в Telegram, подпольные форумы в даркнете с говорящими названиями вроде "Кабинет Любителей Опасных Диковин". Здесь говорили намеками. "Жду "поющую птичку". Говорят, ее песня режет слух... и не только". "Видел 'Танцовщицу' на черном аукционе. Шедевр, но ключик... лучше не ронять". Я рассылал анонимные запросы, сулил большие деньги за информацию о "шарнирных с сюрпризом" или о мастере Эмиле. Ответы пугали: "Жив еще? Думал, крысы сожрали", "Его куклы сами находят жертв". Один аноним сбросил координаты заброшенного склада – там нашли куклу-клоуна, разорвавшую руку сталкеру. Не Эмиль, но след.
Некоторые дни я проводил в пыльных архивах местных газет, в областной библиотеке. Перелопатил подшивки за 10-15 лет. Искал мелкие заметки о необычных происшествиях с куклами, о странных мастерах-одиночках. Нашел упоминание о "виртуозе-кукольнике Э." в контексте скандала на выставке 8 лет назад – работу сняли за "неуместный реализм". В техническом отделе штудировал книги по истории автоматонов, микро-инженерии.
Я звонил владельцам антикварных лавок, галерей, реставраторам кукол. Представлялся то журналистом, то коллекционером. "Интересует творчество мастера Эмиля, шарнирные куклы. Гений, но затворник. Нет ли контактов?" Большинство вежливо отнекивались. Пару раз – резкий вдох и отказ: "Не знаю такого!" Одна пожилая реставраторша, после паузы, прошептала: "Он... нездоров. Его куклы... они не для игр. Оставьте это". Я объезжал промзоны, заглядывал в полуразрушенные цеха, подвалы – искал признаки мастерской. Натыкался на бомжей и пустоту.
Прорыв пришел из отчета о кукле, убившей коллекционершу в столице. В СМИ мелькнуло: "В механизме – следы редкого сплава (никель-хром-бериллиевая бронза), применявшегося в 70-80-х для точных пружин в авиаприборостроении". Я нашел старого инженера-металлурга. Он подтвердил: сплав уникальный, производился крошечной партией для одного оборонного завода под нашим городом. А там была... экспериментальная мастерская точной механики. Заброшенная.
Территория завода – царство разрухи. Но в одном корпусе, в бывшей лабораторной пристройке – слабый свет в окне мансарды. Сердце колотилось. Лестница скрипела жалобно. Дверь в мансарду была не заперта. Я толкнул ее.
Запах ударил в нос: масло, лак, пыль и что-то сладковато-гнилостное. Мастерская. Столы, заваленные инструментами, проволокой, кусками дерева и фарфора. Полки, уставленные десятками... нет, сотнями кукол. Балерины, клоуны, солдатики, фантастические создания. Все шарнирные. Все невероятно, жутко красивые. И все смотрели на меня своими стеклянными глазами.
В центре, спиной ко мне, сидел человек. Он что-то кропотливо собирал на столе под светом зеленой лампы.
- "Эмиль," – мой голос прозвучал чужим, хриплым.
Он обернулся медленно. Да, это был он. Лицо постарело, осунулось, но те же слишком внимательные глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Было... любопытство? Нет, больше. Восторг. Как у коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.
- "Ах," – он протянул слово. – "Посетитель. Редкая честь. Вы ценитель?" Он жестом показал на свои творения. "Мои дети. Каждое – душа, застывшая в движении. Прерванный танец... или жизнь".
Я шагнул вперед. - "Одетта. Кукла-балерина. Моя дочь..."
- "О! Та девочка!" – его лицо осветилось неподдельным интересом. - "Как она? Танец Одетты... он был совершенен? Я долго подбирал угол выброса лезвий. Чтобы раны были... эстетичны. Как шрамы-украшения на фарфоре судьбы".
Он говорил о моей дочери, как о сломанной игрушке.
Ярость, черная и густая, затопила меня. Я был быстрее. Он не ожидал такой ярости от "ценителя". Удар кулаком в висок ошеломил его. Он рухнул на пол, зашипев от боли и неожиданности. Я не дал ему опомниться. Из кармана куртки я вытащил прочный упаковочный скотч – широкий, серебристый, промышленный. То, чем упаковывают коробки на складах. Я перевернул его на живот, скрутил руки за спиной. Скотч визжал, наматываясь на запястья, десятки раз. Потом лодыжки. Туго. Безжалостно. Он пытался вырваться, хрипел проклятия, но мои руки, закаленные годами работы и месяцев бессильной ярости, были сильнее. Я перевернул его на спину, залепил рот несколькими крестообразными полосами. Его глаза, наконец, выразили то, что я ждал – чистый, животный страх. Он понял.
Я встал и оглядел мастерскую. Сотни кукол. Сотни ключиков. Я подошел к первой полке. Балерина в голубом. Я нашел крошечный ключ в ящике под ней. Вставил в щель на спине. Повернул. Раздалось тихое, зловещее тик-тик-тик. Механизм ожил. Я аккуратно поставил ее на пол. Подошел к клоуну с колючими волосами. Нашел ключ. Завел. Тик-тик-тик. Солдатик в наполеоновском мундире. Ключ. Завод. Тик-тик-тик. Фея с острыми крыльями. Тик-тик-тик. Я двигался методично, как автомат. Полка за полкой. Кукла за куклой. Мастерская наполнилась тихим, многоголосым хором – сотни крошечных тикающих механизмов, сливающихся в жуткий, неумолимый гул. Это был звук приближающейся смерти.
В углу комнаты была маленькая кладовка для инструментов. Метра полтора на полтора. Пустая. Я открыл дверцу. Затем начал переносить кукол. Аккуратно. Бережно, как хрупкий груз. Одну за другой. Балерину. Клоуна. Солдатика. Фею. Гротескного ангела с пустыми глазницами. Чудовище с клешнями. Я складывал их на пол кладовки. Стоя. Сидя. Прислоняя к стенам. Пока они не заполнили все свободное пространство плотным, тикающим лесом из фарфора, дерева и смертоносной механики. Их стеклянные глаза смотрели в пустоту. Их крошечные ключики торчали из спин. Все заведены. Все ждали движения. Толчка. Падения. Дыхания.
Я подошел к Эмилю. Его глаза были бешеными от ужаса. Он пытался кричать сквозь скотч, издавая лишь глухие булькающие звуки. Я схватил его под мышки и потащил к кладовке. Он сопротивлялся, выгибался, но был беспомощен. Запах страха от него был почти осязаем. Я впихнул его внутрь, в этот тикающий ад. Его тело втиснулось между куклами, сдвинув несколько из них. Послышалось легкое дзинь сорвавшейся пружины. Он замер, понимая, что любое движение – смерть. Его взгляд, полный немого ужаса, встретился с моим.
- "Танцуй, Эмиль," – прошептал я, глядя в его перекошенное лицо. – "Танцуй свой последний танец. Со своими детьми".
Я захлопнул дверцу кладовки. Вставил в проушины замка старый, тяжелый напильник, который валялся на столе. Он плотно заклинил механизм. Из-за тонкой двери доносился лишь приглушенный, нарастающий гул тиканья – как рой разъяренных механических ос.
Я не стал ждать. Не стал слушать. Я знал, что будет. Я спустился по скрипучей лестнице. На улице было холодно. Я достал телефон. Набрал номер полиции. Голос был ровным, как у диспетчера, сообщающего о пробке.
- "Да. Я нашел Кукольного Убийцу. Адрес..."
Я не стал ждать. Пошел по темной улице. К дому. К Ане. К Лизе. К ее шрамам и страхам. Они не исчезнут. Никогда. Но тиканье... Это проклятое тиканье в ее комнате, которое я слышал каждую ночь в своем кошмаре... Оно наконец стихло. Остался только шелест ветра и далекий звук сирены, нарастающий в ночи. Месть не вернет дочери лица. Но она принесла тишину. Страшную, окончательную тишину. И в ней не было места куклам. Только мысль, ледяная и простая: Куклы не плачут. Они только режут.