Худшее, что бабушка Аллигатор когда-либо делала со мной⁠⁠

От переводчика: это еще одна история из жизни автора поста Прости, Сатана. Кажется, ты на моем месте

Перевод поста из сабреддита «raisedbynarcissists»

Здесь больше предупреждений, чем на химическом заводе, так что читайте на свой страх и риск. Жестокое обращение с детьми, психологические пытки, упоминания о самоубийстве и графическое насилие, и это только короткий список. Пристегнитесь, пост долгий и без счастливого конца.

Мне очень тяжело это писать, и, вероятно, другим будет очень тяжело читать. Я провела два десятилетия, пытаясь забыть этот момент, потому что это худшее, что бабушка Аллигатор когда-либо делала со мной. А это та самая женщина, которая дважды специально обделалась, чтобы не пустить меня на свидание в мой 21-й день рождения. Это событие, к сожалению, сформировало человека, которым я стала, как в хорошем, так и в плохом смысле.

Это моя лучшая попытка не зарывать свои проблемы. Иногда нужно вытащить все плохое из инфицированной раны, чтобы она зажила. Надеюсь, это работает как с душами, так и с телом.

Это был день, когда бабушка рассказала мне, как умерла моя мать, а также день, когда я узнала, что мой отец не любил никого, кроме себя.

Предыстория: Я не росла с родителями - в день своего рождения я даже не вернулась с ними из роддома. Меня отдали бабушке, и это стало началом моей очень несчастной жизни. Я совершенно не помню женщину, которая меня родила. Она как будто никогда не существовала для меня, и у отсутствия этой связи есть причина. Видите ли, бабушка Аллигатор стерла ее из памяти.

Пока мне не исполнилось десять, никто не говорил о моей матери. Никогда. О ней и ее семье не было сказано ни слова, а если я задавала вопросы, наказание за это всегда было суровым. Однажды, когда мне было 7 лет, бабушка заставила меня держать во рту двадцать минут самый острый соус, который только смогла найти, потому что я спросила, как зовут мою маму.

После этого у меня три дня были волдыри во рту, и я перестала спрашивать, по крайней мере, какое-то время. На мой десятый день рождения бабушка Аллигатор спросила меня, чего я хочу... Понимаете, дни рождения были особенным днем в нашем доме, потому что это был ОДИН день в году, когда бабушка Аллигатор позволяла мне просить о чем-то с надеждой получить это. Это был также один день в году, когда она была искренне мила со мной весь день и не находила способа поиздеваться над моим разумом. После целого года работы над собой я сказала ей, чего хочу.

Я спросила ее, где моя мать, что с ней случилось, и как ее зовут. Это было все, чего я хотела. Ни игрушек, ни торта, я просто хотела знать, кто моя мама. Бабушка Аллигатор восприняла это, мягко говоря, не очень хорошо.

Я никогда не видела у нее такого выражения лица, как в тот день: в тот момент, когда мои вопросы слетели с губ, бабушка застыла так, что волосы у меня на затылке встали дыбом, и я почувствовала холод во всем теле. Она не воскликнула, не закричала, не схватила меня. Ничего подобного, это было бы нормально, я бы справилась. Но не это. Выражение ее лица стало... плоским, эмоционально пустым, почти как у ящерицы - настолько она казалась пустой внутри. Она смотрела на меня с этим плоским, ящеричным выражением лица несколько минут, ничего не говоря, пока я не испугалась настолько, что чуть не начала плакать... а потом она ответила мне. То, что она сказала и сделала со мной, я унесу с собой в могилу.

Она посмотрела мне в глаза и спокойно сказала: «Ты хочешь узнать о своей матери? Хорошо. Я расскажу тебе все о ней, сиди на диване и не двигайся, пока я не вернусь».

Бабушка Аллигатор прошла по коридору в свою комнату и закрыла дверь на несколько минут, а когда вернулась, у нее в руках была коричневая папка. Она села рядом со мной на диван, а потом обняла меня за плечи и притянула к себе. От ее прикосновения у меня возникло ощущение, что кожа хочет сползти с моего тела, но я не шелохнулась, потому что она аккуратно положила папку мне на колени. Я уставилась на нее, потому что боялась даже прикоснуться к ней. Я чувствовала, что ее глаза прикованы к моему лицу в ожидании, что произойдет, когда я открою папку. Когда она заговорила, ее рот оказался возле моего уха, и я почувствовала ее дыхание на своей коже. Это был не совсем шепот, но очень близко к нему, и он заставлял напряженно вслушиваться в то, что она говорила.

«Открой ее». - Это было то, о чем я просила, но я знала, что сейчас произойдет что-то плохое. Я просто знала это. Меньше всего на свете я хотела открывать эту папку, но когда бабушка Аллигатор крепче вцепилась в мое плечо и впилась ногтями в руку, я поняла, что должна это сделать. Я открыла ее и посмотрела вниз. Сначала я не совсем поняла, на что смотрю, возможно, мой мозг пытался дать мне время отвернуться, но бабушка Аллигатор положила свою руку на мою, чтобы не дать мне этого сделать, как будто она знала, что именно я хочу сделать.

«Это твоя мама», - сказала она, но прозвучало это так, будто она говорила под водой, потому что мой разум окончательно проиграл битву за то, чтобы защитить меня от того, на что я смотрела. До этого момента я никогда не видела фотографий матери. Ни разу. Первым изображением матери, которое я увидела, была ее голова, разнесенная от выстрела из дробовика, которым она выстрелила себе в лицо в ту ночь, когда покончила с собой.

Фотография была сделана на месте преступления в квартире моих родителей, и на первом снимке была крупным планом ее голова, по крайней мере то, что от нее осталось. Я помню, как крепко бабушка Аллигатор вцепилась в меня, и какими белыми выглядели зубы моей матери, хотя верхняя челюсть в основном отсутствовала. У нее были светлые волосы, я видела несколько прядей, которые почему-то не были залиты кровью. Они были такого же цвета, как и мои.

Я не могла пошевелиться, не могла говорить, не могла даже плакать. Я просто смотрела на маму и пыталась увидеть в ней хоть что-то, что не было бы ужасным. Потом бабушка Аллигатор снова заговорила, и в ее голосе было столько довольства собой, что мне снова стало плохо от одной мысли об этом.

Она сказала мне, что мы сыграем в игру на мой день рождения, и что за каждую фотографию, на которую я смотрю не менее пяти минут, я могу задать ей один вопрос о матери, и она ответит на него. Но я должна смотреть, иначе первая фотография, которую она мне покажет, будет единственной, которую она позволит мне увидеть. И тогда единственным воспоминанием о моей матери станет это изображение. Навсегда.

Поэтому я согласилась играть в ее игру.

Бабушка взяла верхнюю фотографию и спрятала ее за остальными, чтобы показать мне следующую. Я помню, каким добрым был голос бабушки, когда она сказала мне, что то, на что я смотрю, - это мозг моей матери на стене ее спальни позади нее. Один из ее зубов был вбит в штукатурку. В тот день я просмотрела около двадцати шести или двадцати семи фотографий, и бабушка Аллигатор сдержала свое слово: после пятиминутного просмотра каждой из них она отвечала на вопрос о моей матери.

Ее звали Памела.

Она любила работать с машинами.

Ее любимым цветом был зеленый.

У нее было два брата.

У меня был старший единоутробный брат, которого я никогда не видела.

Она была на восьмом месяце беременности, когда умерла.

Фотографии становились все более ужасающими, и иногда они до сих пор снятся мне в кошмарах, но бабушка Аллигатор еще не закончила. Пока я смотрела, она сказала мне, что причина, по которой мама сделала то, что сделала, и отдала меня бабушке, в том, что она не хотела быть моей мамой. Она не хотела меня. Она никогда не хотела меня, и единственным человеком, которому я когда-либо была и буду нужна - бабушка Аллигатор, потому что моя мать любила наркотики больше, чем когда-либо могла полюбить меня.

Я разозлилась, впервые в жизни посмотрела бабушке в глаза и сказала, что не верю ей. Мой папа любит меня, и я докажу это, потому что собираюсь жить с ним, а не с ней. Я встала с дивана, бросила папку на пол и побежала в свою спальню. Я набила сумку книгами, насколько смогла, и направилась к двери. Я знала, что мой отец живет в трейлерном парке в миле от нас по дороге, и решила, что смогу дойти до него пешком, а бабушка Аллигатор пускай уползает обратно в ту адскую яму, из которой вылезла.

Я думала, она попытается остановить меня, ведь мне даже не разрешалось выходить из нашего двора без ее присмотра, не говоря уже о том, чтобы идти милю по довольно оживленной дороге, но она не сделала этого. Она просто смотрела на меня мертвыми глазами с ухмылкой на лице. Я должна была догадаться, что все пойдет кувырком.

Но я сделала это, я была в ужасе, но я сделала это, я дошла до двери отца одна, плакала всю дорогу и постучала... дверь открыл его друг, потому что отец спал в задней комнате. Разбудив его, я сказала, что больше не хочу оставаться с бабушкой Аллигатором. Я сказала, что хочу быть с ним, и умоляла его позволить мне остаться. Я пообещала, что не буду ему мешать, не буду беспокоить, и что буду вести себя так хорошо, что он даже не узнает о моем присутствии.

Ему не нужно было говорить ни слова, потому что, глядя ему в глаза, я уже видела его ответ, и это было «нет».

Бабушка Аллигатор была права, и именно поэтому она улыбалась, когда я уходила. Она все это время точно знала, что произойдет. Этот момент убил во мне последнюю крошечную частичку детской невинности и сломил мою волю к борьбе с бабушкой за то, как она обращалась со мной, до конца ее жизни и более десяти лет моей собственной. Я больше никогда не сопротивлялась.

Дорога домой, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, была самой долгой в моей жизни, и когда я зашла через дверь, бабушка Аллигатор не сказала ни слова. Папка исчезла, мы больше никогда не говорили о моей матери, и я больше никогда не просила остаться с отцом. Я сдалась, а через два месяца попыталась покончить с собой, потому что не видела выхода из ситуации, кроме смерти...

Итак. Вот оно. Худшее, что бабушка Аллигатор когда-либо сделала со мной, и то, что покалечило меня эмоционально настолько сильно, что по сей день я с трудом нахожу общий язык с другими людьми в позитивном ключе.