К чему приводят святочные гадания⁠⁠

Для ЛЛ. Одна недалёкая девушка, которой слегка за 30, в поисках любви решается на магический ритуал. Однако вместо потенциального жениха материализуется Ленин, который немедленно берёт курс на новую революцию.

Инесса еще утром предупредила бабушку, что как стемнеет, она, как и договаривались, придет к ней вместе с папой гадать на суженого. Сроки поджимали: ведь давно уже не девочка, уже за тридцать, да что там себя обманывать — ближе к сорока. И до сих пор одна. На горизонте тоже никто не маячил, так что это был последний реальный шанс. Привычные средства не помогали, надежда оставалась только на потусторонние силы.

Любимая бабуля Клавдия Петровна, старый член КПСС (ей даже не хотелось вспоминать, с какого года) и когда-то даже бывший персональный пенсионер союзного значения, несмотря на свой весьма почтенный возраст ни в какие гадания и привороты конечно же не верила. Однако считала своим долгом поддержать бедную девочку. Потому как 37 — это, конечно, цифра, и если у любимой внученьки, умницы и красавицы, всё в этом отношении плохо, то поневоле начнешь верить во всякие сглазы и прочую чертовщину.

Инесса, вооружившись теорией по самые гланды, хотела провести ритуал по всей магической науке: в бане, на чердаке, или на перекрестке, но все эти предложения бабушкой с негодованием были отвергнуты.

— Милая, — сказала она, скептически подняв бровь, — бани у нас отродясь не было, а в Сандунах сразу полицию вызовут, как только ты там своё оборудование разложишь. Ну а на московских перекрестках ритуалы проводить — чистое самоубийство, сама знаешь. Чердак тоже сразу отметаем, потому что там со свечой шляться в наше неспокойное время и всего-то в полукилометре от Кремля — слуга покорный. Застрелят и будут правы!

— Тогда у тебя дома, — твёрдо сказала Инесса. — Бабуля, ну пожалуйста. Мама в командировке, а папа обещал быть!

— У меня то зачем?! У себя и колдуйте! Вместе со своим папой...

— Бабушка, у тебя же дом не простой, а Дом на набережной. Тот самый… Смотри, какой волшебный треугольник получается: Кремль, главный российский собор и Дом на набережной... Сила власти, божественная сила и сила любви! Моей любви! — глаза её горели сумасшедшим огнём. — И когда это всё в одном соединится — всё получится! Ну это же место силы и любви, ну как ты не понимаешь?! — от волнения она начала даже повторяться. — Классический магический равносторонний треугольник!

— Какой любви?! — бабушка ошарашенно посмотрела на нее. — Сдурела? Ты вообще в курсе, что более тысячи жильцов съехали из этого чудного дома в... — она замялась, подыскивая подходящее слово, — в неизвестном направлении. И не по своей воле. А некоторые даже сразу на кладбище! Вот с чем с чем, а с любовью здесь точно не всё хорошо!

— Ничего ты не понимаешь, — надулась Инесса, но потом опомнилась и умоляюще сложила руки на груди. — Бабуля, ну пожалуйста! Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

— Вот же судьба семейкой наградила, — вздохнула Клавдия Петровна и слегка постучала ей пальцем по голове. — Мавзолей еще в периметр включи, тогда точно магический квадрат получится! Был бы дед жив, он знатно бы прифигел от всего этого… Папа-то твой что на это сказал?

— Ничего. Сказал, что ему всегда было интересно понаблюдать за сумасшедшими в тёплой непринужденной обстановке. Мол, как врачу, ему это даже полезно.

— Ну этот то хоть нормальный, и то хорошо…

— Так ты согласна? Бабуленька?

— Согласна, согласна, что с тобой делать… Мне и самой интересно, что из этого бардака получится. Чисто из научного интереса...

Здесь у Инессы на глазах всё-таки начали наворачиваться слёзы и бабушка, прижав её к себе, ласково погладила её по голове.

Вечером следующего дня Клавдия Петровна и её сын, он же отец Инессы, пили чай на кухне, пока Инесса в гостиной готовила реквизит и устанавливала освещение. Прихлебывая из чашки и закусывая пряником, Клавдия Петровна спросила сына:

— Вась, ты-то что об этом думаешь?

—Да что здесь думать то… Крыша у неё ехать начинает. Еще не сильно, но первые признаки уже налицо. Обсессивный синдром, если по-научному.

— И ты так спокойно об этом говоришь?!

— Мам, ну а что я сделаю? Я ж ей мужика из кармана не достану… Посочувствовать только могу...

В дверь постучали и Инесса, высунув голову в кухню, с придыханием сообщила, что всё готово и можно начинать. Мать с сыном обменялись грустными понимающими взглядами и неспешно направились в зрительный зал.

На полу гостиной, напротив двери в коридор, были разложены два листа ватмана, склеенных прямоугольником, на которых была нарисована всякая магическая чертовщина: пентаграммы, египетские иероглифы, изображения планет и даже неприятного вида мужчина в лохмотьях с суровым взглядом, стоявший в лодке с веслом. Нарисовано было со знанием дела и большим чувством. Видно было, что Инесса вложила в это творение всю душу. Ватман был прижат к полу по длинным сторонам восемью подсвечниками, которые были заправлены еще не зажженными свечами. Два длинных напольных зеркала, подпёртые книгами, вытащенными из книжного шкафа, стояли на торцах по обоим сторонам разукрашенного ватмана. На полу, у края ватмана лежала подушка, покрытая красной бархатной скатертью, справа от которой стояла наполненная водой глубокая тарелка, а слева лежал лист бумаги, исписанный твердым Инессиным почерком. Окна были закрыты, шторы опущены. Старшие члены семьи, с удивлением обозрев сцену, с опаской посмотрели на Инессу и опустились на диван. Инесса зажгла свечи, плотно закрыла дверь и выключила свет, а потом на цыпочках подошла к подушке и по-турецки уселась на неё. Затем она строго посмотрела на родственников и прижала палец к губам.

Так в полном молчании, прерываемом лишь негромким треском свечей и прерывистым дыханием Инессы, прошло около трёх минут. Пламя дрожало, отбрасывая по комнате причудливые тени. Инесса пристально всматривалась в пространство между зеркал, которые образовали бесконечный мерцающий коридор, и, наконец, сверяясь с конспектом, начала что-то невнятно бормотать. Постепенно голос её начинал звучать громче, но слова были по-прежнему непонятны. Взгляд её становился безумнее, родственники начали тревожно переглядываться, а Клавдия Петровна даже взяла сына за руку. Наконец, не отрывая взгляда от теряющейся вдали бесконечной перспективы, Инесса громко вскрикнула: «Как огонь горит, так любовь к Инессе спешит. Как огонь разгорается, так судьбы наши соединяются! Как пламя пылает, пусть страсть сердце сжигает!! Как огонь жжётся, так любовь страстью обернётся!!! Не уйти — придти!!!!»

«Бамбара, чуфара, лорики, ёрики», — несмотря на серьезность момента, тихо хмыкнул папа в ухо матери, с трудом сдерживая смех, за что удостоился от неё молчаливого подзатыльника.

Затем Инесса сняла с подсвечника одну свечу и капнула с неё воском в тарелку, а затем вставила её обратно. Однако даже после этого на сцене совершенно ничего не происходило, и в глазах Инессы начали собираться слёзы. «Сейчас, вот сейчас», — шептала она, прижав руки к груди и, качаясь на подушке, тревожно всматривалась в зеркальный коридор. Вдруг её качнуло, и она, случайно опершись рукой на тарелку, расплескала из неё воду. Внезапно пламя задрожало и как будто стало ярче, а в бесконечном зеркальном коридоре вдруг начали метаться какие-то тени. Их движения, сначала хаотичные, начали постепенно замедляться, затем они уплотнились и начали приобретать очертания человеческой фигуры. Рот Инессы раскрылся в беззвучном крике. Потому что спустя мгновение перед ней уже стоял взявшийся ниоткуда немолодой, небольшого роста человек, с залысинами, усами и аккуратной бородкой, в костюме старомодного покроя с жилетом и в галстуке горошком.

— Здгаствуйте, товагищи, — щурясь на пламя свечей и слегка картавя проговорил он. — Позвольте полюбопытствовать, а где это я?

Инессу качнуло еще раз и она, судорожно всхлипнув, упала в обморок.

— Можно включить электгичество? — продолжал появившийся. — Темно и ни чегта не видно. И девушке, по-моему, плохо…

Василий Иванович вскочил с дивана, метнулся к стене, щелкнул выключателем и бросился к дочери. Похлопал её по щекам, проверил пульс и пробормотав: «Обморок, нервное потрясение, скоро пройдёт», облегченно выдохнул и повернулся к матери, которая, прижав руки ко рту, что-то невнятно бормотала, глядя на незнакомца широко открытыми глазами.

— Вася, ущипни меня, — шептала Клавдия Петровна, не отводя завороженного взгляда от появившегося. — Это же Ленин!

— Мама, спокойно! — Василий Иванович поправил очки и повернулся к таинственному незнакомцу. — Э…, уважаемый, кто вы? И как вы здесь очутились?

— Владимир Ленин, — учтиво поклонился прибывший, — а как я здесь очутился, надеюсь, что вы мне проясните… Я сам ни черта не понимаю. Кстати, я вижу, что вот этот товарищ..., как простите к вам обращаться? — посмотрел он на на Клавдию Петровну, — меня знает.

— Иванова Клавдия Петровна, Владимир Ильич, — сдавленно, но чётко проговорила она, ошарашенно глядя на него. — Член КПСС, простите ВКП(б). Вася, я не сплю? — тревожно посмотрела она на сына, который в ответ лишь недоуменно пожал плечами.

— Отлично, товарищ Иванова! — одобрительно проговорил Ленин. — Чертовски рад встретить соратника по партии! А вы, товарищ? — он вопросительно посмотрел на Василия Ивановича.

— Иванов Василий Иванович, — задумчиво проговорил он — сын Клавдии Петровны.

— Батенька, это же замечательно! Надеюсь, вы тоже большевик?

— Боже упаси! — хмыкнул Василий Иванович и, наткнувшись на недоуменный взгляд Ленина, решил не обострять ситуацию. — Морально не готов пока. Но можете считать меня сочувствующим… Сочувствую изо всех сил!

Как-то так незаметно получилось, что инициатива в разговоре вдруг перешла к Ленину.

— Ладно, оставим это пока, — неодобрительно сказал он, явно неудовлетворенный ответом. — Потом разберёмся, кому вы сочувствуете и почему. Но сначала надо помочь девушке. И срочно! Ей непременно нужен доктор. Нужно немедленно телефонировать в больницу!

— Не надо никуда телефонировать. Доктор уже здесь. Это я…

— Давайте-ка ее на диванчик перенесем. Ей там будет удобнее приходить в себя...

— Не надо. Я сам. Мам, — он посмотрел на мать, — принеси, пожалуйста, нашатырь из аптечки. И воды.

— Конечно. — Клавдия Петровна встала с дивана и осторожно обойдя Ленина, открыла дверь и вышла в коридор. Спустя минуту она вернулась, протянула сыну затребованное и всё так же опасливо вернулась на диван.

Пока отец приводил в чувство дочь, Ленин подошел к окну, открыл шторы, стал у открытого окна и начал жадно обозревать окрестности.

— Позвольте, — пробормотал он негромко, но очень отчетливо. — Совершенно никаких извозчиков. И имперский флаг над Кремлём... Неужели контрреволюция победила?

— Пять минут, — сказал Василий Иванович. — Дайте нам пять минут и будем разговоры разговаривать.

Инесса в умелых руках отца приходила в себя, бледность сходила с щёк. Василий Иванович помог ей подняться, довел её до дивана и, оставив на попечение бабушки, повернулся к Ленину.

— Значит так, Владимир Ильич… Предлагаю обменяться впечатлениями за кружкой пива. Вашего любимого баварского не обещаю, но чешское найдётся.

— А где ж вы, сударь мой, чешское пиво в Москве добудете? — немедленно поинтересовался Ленин. — Оно же только в Чехии водится.

— Ну да... — как-то неопределенно протянул Василий Иванович. — За сто лет многое могло измениться...

— За сколько? — Ленина наконец-то проняло. — Какой сейчас год?!

Василий Иванович сказал какой.

— Черт меня подери! — Ленин, до этого как живчик метавшийся по комнате, придвинул стул и рухнул на него, опершись руками на стол. — Больше ста лет прошло… Уму непостижимо… Вы меня не разыгрываете, товарищ?

— Знаете что, Владимир Ильич, вы поскучайте пока немного с этим знанием. А мы ненадолго на кухню. Девочки, пошли, поможете. А, да… Это вам для настроения, — он оживил музыкальный центр, достал телефон и через минуту комнату наполнили звуки 23 сонаты Бетховена.

— Аппассионата... — ошарашенно сказал Ленин, крутя головой. — А где рояль? И кто играет?

— Пять минут, Владимир Ильич, всего пять минут. У нас и у вас много вопросов. Вечер точно не будет скучным.