История от старшего боцмана Яныча⁠⁠

Яныч — хранитель Гаджибейских былей, неписанных законов и баек, служивший старшим боцманом на бортах 667-А проектов — легендарных «Азухах» 19-й, знаменитой «бешеной» дивизии, поведал нам следующую историю.

В обывательском представлении атомная подводная лодка на боевом дежурстве — это ощетинившийся ракетами хищник, внутри которого суровые мужчины со стальными челюстями не отрывают воспаленных глаз от приборных панелей.

На деле же, глухая ночная вахта — та самая, которую на флоте ласково звали «криминальной», когда командир и старпом по праву отдыхают в каютах — больше напоминала кружок «Умелые руки» при доме пионеров.

Центральный пост жил тихой созидательной жизнью. Вахтенный офицер — фигура, на которой в этот момент держалась безопасность корабля — с упоением и страстью клеил по чертежам модель старинного парусника. Кто-то из смены с паяльником в зубах собирал цветомузыку, нещадно потроша корабельный ЗИП. Рядом переплетали книги. А из десятого отсека, невзирая на строжайший приказ «Режим — тишина!», доносился тонкий металлический визг: там какой-то неутомимый рационализатор вытачивал на токарном станке (надо же было его притащить!) латунные пушечки для того самого офицерского фрегата.

А на рулях сидел матрос Виктор. Подопечный Яныча. Сибиряк с моржовыми усами, третий год службы. Матрос третьего года службы — это уже не человек, это особое агрегатное состояние, стремящееся к абсолютному покою.

Витя хотел спать. Автоматика корабля этому противилась: при отклонении по глубине на пять метров или по курсу на пять градусов автопилот отщелкивал кнопки, и над ухом начинал дурным голосом выть ревун. Но сибиряк хитрее любой релейной схемы. Витя ставил рули на автомат, варварски вырубал звуковую сигнализацию, укладывал голову на пульт и проваливался в глубокий анабиоз.

Яныч в это время лежал у себя в боцманской каюте — благо она у них со старшиной трюмных находилась прямо в ЦП — и читал «Таинственный остров» Жюля Верна. Шли на ровном киле, глубина восемьдесят один метр. Абсолютная благодать.

И вдруг боцман понимает, что Жюль Верн перестал усваиваться. Логика пространства нарушилась. Его начало неуставным образом елозить по шконке, а за переборкой, в Центральном Посту, вместо тихой работы кружка авиамоделистов поднялась глухая возня, перешедшая в панический топот.

Они со старшиной трюмных подорвались рефлекторно. В чем были — в труселях — вылетели в ЦП. Трюмный к своему 35-му пульту, Яныч к 36-му.

В Центральном царила немая сцена, преисполненная глубокого философского смысла.

Из штурманской рубки, меланхолично держа в руке подстаканник с чаем и лимоном, по пояс высунулся штурман. Приборы контроля глубины у него, конечно, были прямо перед носом, но он же тоже был занят делом — пил чай. Сверху, по рубочному трапу, сметая всё на своем пути, летел командир корабля. Вид его был страшен и эклектичен: майка, семейные трусы и ровно один тапочек на босу ногу. А посреди отсека бледный вахтенный офицер в чине капитана 3-го ранга судорожно пытался утрамбовать свой недоклеенный парусник — кажется, «Двенадцать апостолов» — в узкий деревянный ящик для вахтенной документации.

Командир, не тратя времени на прелюдии, одним движением отшвырнул кап-три, выхватил этот ящик и с богатырским выдохом метнул его через весь отсек. Ящик просвистел мимо ошалевшего штурмана и повис где-то в кабельных каналах верхнего яруса. «Апостолы» пошли ко дну, запутавшись такелажем в проводке.

Эта сцена была абсолютно немой. Сюрреалистическую тишину Центрального Поста нарушал лишь один звук — дробный хруст и мелодичный звон рассыпающихся по металлической палубе крошечных латунных пушечек. Тех самых, что с такой любовью вытачивались на токарном станочке. Они катились во все стороны с издевательским, веселым перестуком.

И только когда последняя пушечка со звоном скрылась где-то под пайолами, командир набрал в грудь воздуха.

— Вы что мне тут, сувенирную лавку открыли, мать вашу?! — рявкнул он с такой первобытной яростью, что стрелки на приборах вздрогнули.

Что же произошло? А произошла безжалостная физика. Пока смена пилила пушечки, а Витя пускал слюни на пульт, лодка тихонечко вползла в теплое течение Гольфстрима. Плотность воды изменилась. Крейсер приобрел положительную плавучесть и начал беззвучно, как отвязавшийся воздушный шарик, идти наверх. С восьмидесяти одного метра они вылетели на двадцать восемь. И никто из живых душ этого не заметил, пока лодку не начало швырять океанской волной, потому что наверху в это время бушевал неслабый шторм.

Механик, с абсолютно квадратными глазами, бросился спасать положение. Лодку надо было срочно утяжелять и загонять обратно. Он дал ход и начал экстренно принимать воду в уравнительную цистерну.

Из-за штормовой волны лодка клюнула носом, корма задралась, и огромные винты вылетели в воздух, с диким, надрывным ревом закрутив пустоту.

А затем крейсер, приняв лишние тонны воды в уравнительную, рухнул вниз. Камнем.

Какая там, к черту, откачка помпами! Когда под тобой разверзается бездна, воду насосами не качают — это самоубийственно долго. Ее вышибают, экстренно вытесняют, с ревом рвут из баллонов драгоценный воздух высокого давления (ВВД), давая пузырь в цистерны. Но настоящий ужас заключался в колоссальной инерции. Когда десять тысяч тонн стального железа стремительно срываются во мрак, остановить этот разгон даже самым мощным воздушным пузырем — всё равно что пытаться затормозить падающий с крыши лом голыми руками.

Времени на то, чтобы осматривать горизонт в перископ, не было. Да и смотреть в него было некому.

Яныч к тому моменту уже физически вышвырнул Витю с табурета и вцепился в штурвал. Дальше они с механиком работали как единый механизм, на одних инстинктах. Гасили это смертельное падение за счет воздуха, перекладки дифферента и хода. Ловили эту многотонную падающую дуру не столько приборами, сколько спинным мозгом.

Поймали только на ста двадцати метрах. Спасло то, что океан в этом районе был глубокий — до грунта лететь и лететь. Выровняли. Замерли. Только тогда командир в одном тапке перестал извергать пламя, вытер пот со лба и молча ушел к себе переодеваться.

Когда разборки, обогатившие русский язык новыми идиомами, стихли, механик подошел к пульту рулевых. Он долго, не моргая, смотрел на помятого сибиряка Витю взглядом инквизитора-рационализатора..

Механик понимал, что электроника бессильна против матросского желания поспать. Нужно было что-то фундаментальное.

Сначала он протянул над головой рулевого шнур и подвесил к нему пакет с заспиртованным батоном. Логика была проста: матрос клюет носом — хлеб бьет его по макушке. Но быстро выяснилось, что для сибиряка внезапно свалившийся на голову батон — это не наказание, а легкая ночная закуска.

Тогда батон был заменен на пузатый корабельный чайник, до краев налитый ледяной водой. Конструкцию через систему блоков привязали к воротнику матросской робы.

С тех пор всё работало как швейцарские часы. Стоило рулевому только закрыть глаза и уронить голову на грудь, как физика безотказно доставляла ему за шиворот литр арктической бодрости. Вода чуть не погубила этот экипаж, и вода же заставила его не спать на вахте. Круговорот вещей в природе замкнулся.

Я слушал Яныча, и перед глазами всплывал август девяносто первого. Бухта Северодвинского завода. Я видел эти «Азухи» у пирсов.

Тогда их называли уже просто «обрезками». Огромные черные сигары стояли на воде без реакторных отсеков. Пройдясь по внутренностям одной из них, увидев выдранные с мясом кабели, раскуроченные пульты, срезанный металл и какую-то тотальную, гулкую безнадежную пустоту, я вдруг очень ясно понял: всё. Эта эпоха «бешеных» и «диких» дивизий уходит на дно истории вместе с этим остывающим железом.

Хотя мне самому выпало послужить в 13-й дивизии, куда перетекло большинство офицеров с этих распиленных лодок. И надо отдать должное: многие их «бешеные» навыки, привычки и педагогические методы еще очень долго и уверенно держались на плаву.