Гляделки⁠⁠

В прекрасно-строгой греческой зале дворца, расположившись на банкетке у колонны, Антон Иванович рассеянно наблюдал танцующих, пока не задержался на неприятно-розовых, полных и голых мужских ногах – они в кожаных сандалиях пошло дрыгались под польку-мазурку. Антон Иванович неприязненно скользнул взглядом выше. Лоснящиеся руки молодца извивались из прорезей греческой туники, дутые щёки от напряжения пунцовели, позолоченный лавр наползал с кудрей на взмокший лоб.

С трепетом он узнал в парне родного своего сына, Аполлона Антоновича, разодетого в маскарад-аллегорию на, собственно, Аполлона и на потеху публике кривлявшегося, да так бесстыдно, что не гляди.

Святые угодники! За что позору? Наградил же Бог семейство дурнем! Ведь только-только, вот назад с годик-другой, был же прелестнейший мальчишка в мундирчике, как и когда успел он превратиться в чужого, полуголого юнца? Антон Иванович не мог оторвать от постыдника взгляда, сын же взгляд отца перехватил, подмигнул, и полные, красные губы его расползлись в лягушачьей улыбочке, и мерзее улыбочки той не было для отца ничего.

Длинная, кривая – как есть лягушачья, и движения сына лягушачьи были, нечеловеческие, и сам он, сам, и не сын вовсе, а словно скачущая лягушка в простыне. Антон Иванович осознал, что прямо сейчас Аполлона Антоновича он… ненавидит! Мысль эта ударила внезапно, отдалась болью в груди, спёрла дыхание. Пока возился с галстуком, пока пальцы ломал о тугой крахмальный ворот, чтоб расстегнуть хоть пуговичку – стихла музыка.

Антон Иванович поднял взгляд и ужаснулся: в тишине застыли ряженые, прямые и серьёзные, как греческие статуи, и пялились, пялились. Польку-мазурку отплясывало теперь лишь его сердце. И тогда сын снова улыбнулся гаденько, длинненько, к ушам через щёки полезли уголки жирного, невозможного рта. Медленно тот рот раскрылся, ниже и ниже опустилась невозможная челюсть, раззявился рот до груди, и из груди, через раздувшуюся шею извергнулось на трясущегося Антона Ивановича невозможное сыновье «Ква-а-а!».

Плясавшее польку-мазурку сердце спотыкнулось, замерло и не ударилось более никогда.

***

«… и не ударилось более никогда». Точка. Рассказ закончил, можно покурить.

На балконе осенний ветрюга-зверюга. И это у меня, на первом. На девятом вообще небось людей с балконов в лес уносит. А вот кого бы реально унесло, так это идиота-соседа. Гляньте, прихромал и суетится опять чего-то.

Мы с женой соседа этого сильно не любим, промеж собой так и называем: «тот кривоногий идиот», сразу понятно, о ком речь. Он нам весной на газоне под балконом лебедя из шины поселил. Попросил убрать – нет. Потом он второго сделал, вкопал к первому под крыло. Потом третьего. Летом они нагрелись, завоняли резиной, хоть балкон не открывай. Убери – не уберу. Убери – не уберу. Так и живём…

Это что? Снова чего-то нам в газон вкапывает. Гномы, что ли? Три глиняных чурбана в вязаных шапочках. Из-под шапочек волосья из пакли. Глаза мутным стеклом посверкивают. Промеж губ белые зубки, то ли пластик, то ли что. Стоят столбами, руки по швам. Вот уроды! Все они, и гномы, и сосед. Не газон под балконом, а кунцкамера, ну правда!

Думаю, сейчас тебе устрою. Головой верчу, не знаю пока, что устрою. Знаю. Докурил, бычок в пальцах покрутил, прицелился, да идиоту-соседу прямо в капюшон запулил! Умора! А там мех. Задымилось. Робкий язычок огня показался, тут же спрятался, вырвался другой, побольше. Раздуло пламя, мне уже не смешно. Тут не до шуток – у идиота куртка горит! Вспыхнула на ветру, секунд пять всего, крики и…

Я в квартире спрятался. Страшно. Видел кто, нет? Я ж в шутку! Я ж...

Вдруг стекло оконное вдребезги, влетает что-то, камень-не камень. Подкатывается ко мне – гном это соседский. Шапочка слетела. А волосы у него очень на человеческие похожи. И зубы у него очень на человеческие похожи. Схватил чурбана и обратно с балкона выкинул. После сам выглянул.

Лежит почерневшее тело, дымится. Вокруг люди, кто звонит, кто кричит. Все на соседа смотрят. Только гномы на меня. Все трое. И волосы у них – очень человеческие волосы. И зубы у них – очень человеческие зубы.

***

– Серьёзно, брат? Умираешь от окурка теперь?

Странные слова. Не по содержанию – по сути. Ребёнок привык, что слова бывают глухие, извне. Бывают яркие мамины слова. Эти же будто в голове самозародились.

Больше всего ребёнку нравилось слово «ребёнок». Его произносили ласково. Он понимал, что это слово про него, что это он – ребёнок. Имени у него не было, и ничего не было. Был только он сам, была мама, вот весь мир, больше не надо. Когда радовалась мама – он радовался, когда грустила – не радовался. Сейчас маме было хорошо. Он чувствовал, как она ходит без дела, просто так, для себя. Смотрит на предметы, испытывает эмоции. Передаёт их ему, ребёнку. Он слышал слова «дворец» и «музей». Потом «греческий зал». Потом внутри него появилось вот это:

– Серьёзно, брат? Умираешь от окурка теперь?

– Такова Судьба, брат.

– Твоя Судьба потешается над тобой, бог огня! – насмешливо.

– Сказал красавец, однорукий Аполлон с отбитым носом, – язвительно.

Оба голоса рассмеялись у ребёнка в голове.

– А мог бы, брат Гефест, прожить человеческую жизнь сполна, до глубокой старости. Если б не пагубная страсть к созиданию лебедей из мусора.

– Будто не знаешь ты, ехидноречивый, что лебедь – любимая форма нашего отца, делая лебедей…

– Из чего, напомни?

– Не важно… Из шин. Что под рукою было, то и... В общем, делая лебедей, я восхвалял тем самым Зевса! Продлял всем нам сроки жизни в человеческой памяти…

Голос замер, после продолжил:

– Да, я созидал лебедей из в мусоре найденной шины, продляя нам сроки, ведь чернь по музеям не ходит. Пойдёт человек по двору и фигурки те взглядом окинет, и встанет, и вспомнит, червяк, про былое могущество Зевса!

– Не вспомнит, что за чушь. И почему ты перешёл на гекзаметр?

– Нас слушают, – шёпотом.

– Кто?

– Ребёнок, вон, женщина с животом, видишь?

– Да все люди с живо… А-а-а! Вижу. Здоровенный!

Ребёнок понял, что говорят про него и на всякий случай ударил маму пяткой. Голос же продолжал:

– Писатель, что сжёг моё бренное тело вонючим окурком, хотел изничтожить резиновых птиц под балконом жилища. Тогда охранять я поставил трёх злобных кабиров с зубами, они отомстили уже, ничего не грозит теперь птицам.

– Осталось взмолиться лишь Кроносу – что с нами сделало время! Стоит Аполлон, искалеченный, словно обрубок. Гефест же, решив хоть немного пожить среди смертных, стал стряпать поделки, пугать человеков несчастных.

– И вновь повторяю, я так восхвалял светозарного Зевса. Ты вспомни отца – принимал лебединую форму и так соблазнял он и женщин и дев, что невинны…

– Хватит, не при ребёнке же!

Голоса смолкли.

Ребёнок почувствовал, что его мама смотрит на те самые статуи. Она их не слышала, но что-то поняла через него, своего ребёнка. Статуи уставились на неё, это он тоже понял. Мама чувствует эти взгляды и ей становится страшно. Ребёнку тоже страшно, но не поэтому. Похоже, пора выходить, прямо сейчас пора начинать жить по-настоящему.