Глава 7⁠⁠

Прошла неделя с тех пор, как Семён Палыч отдал смерти фиолетовый колос. Поле на краю леса больше не переливалось лунным светом и не шептало по ночам. Оно стало обычным — травы по колено, кое-где ромашки, кое-где клевер. Только на том месте, где рос самый высокий колос, теперь виднелась небольшая круглая проплешина. Голая земля. И ничего.

— Вот и всё, — вздохнул Семён Палыч, стоя на меже. — Было поле чудес, а стала просто грядка.

— Это не так, — сказала девушка, присаживаясь на корточки. — Земля дышит. Она что-то задумала.

И правда, если присмотреться, в центре проплешины шевелился маленький бугорок, будто кто-то изнутри пытался вылезти.

Заяц подошёл ближе, наклонил голову с серьгой и прислушался. Серьга слегка зазвенела, будто спрашивала: «Ты тоже это чувствуешь?»

— Это не просто так, — сказал заяц тихо. — Тут что-то будет.

— Что? — спросил Семён Палыч.

— Не знаю. Но серьга не врёт.

Девушка присела на корточки, посмотрела на крошечный зелёный росток.

— Будем ждать, — сказала она.

Ждать пришлось недолго. Росток тянулся вверх на глазах. К вечеру первого дня он уже был по колено Семёну Палычу. К утру второго — выше его головы. А на третий день, когда они вышли из дома, перед ними стояло дерево. Небольшое, но уже раскидистое, с зелёными листьями и с десятком оранжевых плодов, пахнущих мёдом и чем-то далёким, забытым.

— Абрикос, — выдохнул Семён Палыч.

— Не простой, — сказала Тень. Она появилась из-за ствола, сегодня она была золотистой, как кожура плода. — Это абрикос воспоминаний. Тот, кто съест его в нужный час, вспомнит.

Заяц облизнулся, но сдержался.

— А почему мы его просто не съедим сейчас?

— Потому что есть два правила, — ответила Тень. — Первое: фрукт действует только в праздник вечности. Он бывает раз в год, когда границы между прошлым и будущим становятся тонкими, как паутина. Если съесть абрикос в обычный день, он вывернет память наизнанку — вспомнишь то, чего не было, и забудешь то, что есть.

— А второе правило? — спросила девушка.

— Второе: воскрешённым и тем, кого изменила магия, абрикос нельзя. Семён Палыч, — Тень повернулась к нему, — ты воскрес, твоя память и так перестроена. Если ты съешь плод, ты забудешь даже то, что помнишь сейчас. А заяц, — она посмотрела на зверька, — ты превращён. Твой фрукт даст обратный эффект: ты останешься зайцем навсегда.

Заяц поёжился.

— Значит, никто из нас не может?

— Может тот, кто не умирал и не менял облик, — сказала Тень. — Например, она, — кивнув на девушку. — Она не воскрешённая и не заколдованная. Ей абрикос поможет вспомнить то, что она забыла, когда стала жрицей.

Девушка посмотрела на дерево.

— А когда праздник вечности?

— Через семь ночей, — ответила Тень.

Она растаяла, оставив после себя легкое мерцание. Заяц сел под абрикосом, положил голову на лапы и сказал:

— Значит, через неделю ты узнаешь своё прошлое. И, может быть, имя.

— Может быть, — ответила девушка. — Но мне почему-то кажется, что я и так уже почти всё помню. Главное — это вы. А остальное — как получится.

Семён Палыч крякнул, потянулся к самому нижнему плоду, но вовремя отдёрнул руку.

— Нет уж, я лучше варенье из обычных сварю. А эти пусть висят до праздника.

Абрикосовое дерево стояло, переливаясь в лучах заходящего солнца, и никто не знал, что случится через семь ночей. Но все чувствовали: приближается что-то важное.