Четвёртая глава⁠⁠

Глава 4. Тот, кто остался

Она очнулась не от боли.

От тишины.

Палата №6. Те же стены. Тот же линолеум. Та же капельница, воткнутая в вену — только теперь в правую руку, потому что левая была перемотана так плотно, что напоминала бейсбольную биту.

Но нитей не было.

Алиса подняла голову. Посмотрела на потолок. Обычный бетон. Обычные лампы. Ни одного чёрного волокна. Ни одного намёка на то, что полчаса (час? день?) назад она горела живым факелом посреди больничной парковки в другом измерении.

— Ты дышишь? — спросил голос с характерной ментозной хрипотцой.

Баранов сидел на стуле. Не в тени — у окна, потому что за окном был день. Серый, промозглый, но всё же день. Не ночь без звёзд. Не пустота.

Он выглядел хреново. Лицо серое, под глазами синяки, как у боксёра после двенадцатого раунда. Форменная куртка изодрана — не пулями, а когтями. На шее — четыре глубокие царапины, уже обработанные зелёнкой и заклеенные пластырем.

— Дышу, — ответила Алиса. Голос сел до шёпота, но работал. — Ты тоже, я смотрю. Не сдох.

— Не сдох, — согласился он. Помолчал. Достал из кармана пачку «Винстона», вытряхнул сигарету, сунул в рот, но не закурил. Просто держал во рту, как соску. — Вопреки ожиданиям.

Повисла пауза. Алиса ждала. Она научилась ждать — в том подвале, когда смотрела на шесть тел и решала, звонить в полицию или резать маньяка сама. Ждать — это оружие.

— Я видел, — сказал Баранов тихо. Сломанно. Так говорят люди, которые только что похоронили себя — не физически, а где-то внутри. — Всё. Нити. Кукол. Тварь в небе. И то, как ты горела... — он провёл ладонью по лицу, будто стирал воспоминание. — Ты горела, Алиса. Твоя кожа обуглилась. Я слышал, как трещит жир. А потом... потом ты просто взяла и погасла. Как свечка. И нити оборвались.

— Я не погасла, — она с трудом приподнялась на локтях, поморщилась — всё тело болело, но это была человеческая боль, без примеси чужого. — Он меня отпустил.

— Кто?

— Кукольник. Тот, кто дёргал за нитки. Я сделала больно ему — он сделал больно мне. Но он не добил. Знаешь почему?

Баранов мотнул головой.

— Потому что я ему нужна живая, — Алиса криво усмехнулась. — Куклы, которые умирают, становятся скучными. А я — его любимый спектакль.

Он вытащил сигарету изо рта, сломал её пополам, бросил на пол.

— Ты понимаешь, как это звучит? Психиатр скажет — бред. Невролог — эпилепсия. Прокурор — наркотический психоз. Никто не поверит.

— Ты поверил, — сказала Алиса. — Ты видел. И ты здесь. Почему?

Баранов поднял на неё глаза. Уставшие, красные, но — это важно — живые.

— Потому что когда мы бежали по тому коридору... тому, с нитями... я узнал одну куклу. Медсестру с лестницы, которая текла. Я знаю её лицо. Это Ольга Соболева. Пропала три года назад. Её дело я вёл. Свидетелей не было. Тела не нашли. И вот она — в моём отделении, с нитками из башки.

Он встал, подошёл к койке, опёрся руками о поручни. Наклонился к Алисе так близко, что она видела мелкую дрожь его губ.

— Это не глюки, Алиса. Это серийник. Не человек — не знаю, кто. Но он реален. И он собирает кукол. А мы с тобой — единственные, кто это видел и выжил. Значит, мы — следующие.

— Или мы — те, кто его остановит, — закончила она за него.

Он кивнул.

— С чего начнём, детектив?

Алиса откинулась на подушку. В голове щёлкнуло — как затвор фотоаппарата. Воспоминание: Света под кроватью, её гнилой голос: «Он смотрит из зеркал. Не верь отражениям».

— С зеркал, — сказала Алиса. — В этой палате есть зеркало?

Баранов обернулся. У двери, на внутренней стороне, висело маленькое круглое зеркало — для медсестёр, чтобы проверять пациентов, не входя.

— Есть.

— Разбей его.

— Зачем?

— Затем, что он смотрит. Всегда. Через любое отражение. Вода, стекло, чей-то глаз, лужа на асфальте — всё это его камеры. Если мы хотим говорить — надо разбить линзы.

Баранов не стал спорить. Схватил стул, размахнулся, и со всей дури всадил ножкой в зеркало.

Зеркало не разбилось.

Оно треснуло — пошло паутиной, но не рассыпалось. И в этих трещинах, в осколках, отражалась не палата.

Отражалась та самая комната. Серая. Обои в цветочек. Та, где снимали Веронику.

И в центре комнаты, спиной к зеркалу, стояла фигура. Высокая. В длинном пальто. Без лица.

— Детектив, — сказала фигура голосом, похожим на треск старого радио. — Ты проснулась. А я так надеялся, что ты останешься в моём театре. Там так уютно. Там нет боли.

— Нахуй твой театр, — сказала Алиса, глядя в треснутое зеркало. — Покажи лицо, трус.

Фигура медленно начала поворачиваться.

— Ты уверена? — спросил Кукольник. — Некоторые лица нельзя увидеть дважды. От некоторых сходят с ума.

— Я уже сошла, — Алиса сплюнула на пол. — Давай, сука. Покажи, кого мы будем резать.

Поворот.

И зеркало — на этот раз по-настоящему — разлетелось вдребезги.

Но прежде чем осколки упали на пол, Алиса успела увидеть.

У него не было лица.

Но у него была улыбка.

Такая же, как у неё.

Конец четвёртой главы.