Аким - Ведун из Лесогорья⁠⁠

Аким, стоя в кухне с запиской и странной игрушкой в руках, обернулся, услышав, как тихо скрипнула входная дверь. Он замер, сердце билось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. На пороге стояла бабушка. Её тёмный платок был сдвинут на плечо, а в руке она держала небольшой узелок, словно только что вернулась с дороги.

— Ах, внучек, ты меня чуть не испугал! — сказала она, чуть улыбнувшись, но в её голосе слышалась лёгкая усталость. Она ловко перешагнула порог и кивнула на печь. — А что это у нас печь до сих пор холодная? Разве ты не знаешь, что в такой мороз в доме без огня нельзя? Я-то надеялась, что ты мне поможешь...

Аким бросил взгляд на печь, потом снова на бабушку. Но слова застряли у него в горле. Вопросы роились в голове, и самый главный из них не давал покоя: где она была и почему в доме происходило что-то странное?

— Бабушка... где ты была? — наконец выдохнул он.

Старушка, будто не услышав вопроса, аккуратно развязывала свой узелок, доставая оттуда какие-то травы. В воздухе сразу распространился терпкий аромат сушёного зверобоя и ещё чего-то, что Аким не узнал.

— У соседки я была, у Марьи. — Бабушка быстро взглянула на него, потом вернулась к своим травам. — У неё-то беда. Говорю ей: ты же знаешь, я могу помочь. А она всё боится, всё стесняется. Вот и пришлось к ней утром идти.

Аким нахмурился. Он знал, что бабушка иногда помогала людям в деревне, собирала травы, делала настойки, лечила. Но сегодня всё казалось слишком странным.

— А почему ты не сказала мне, что уходишь? Я тебя звал, а дома тишина, и... — Он замялся, подыскивая слова, но решил продолжить: — Бабушка, я видел что-то странное.

Старушка подняла на него взгляд, но её лицо оставалось спокойным.

— Странное? Ты чего, внучек? — Она сделала шаг ближе, взяла его за руку. — Дом старый, шорохов тут хоть отбавляй. Да и кошка твоя, Нюська, знает, как напугать.

— Нет, бабушка, это было не кошка. — Аким вытянул записку. — Вот это. Ты писала?

Старушка взглянула на клочок бумаги, и её брови слегка нахмурились. Но выражение лица оставалось будто слегка отстранённым.

— Что за глупости, внучек? Какие записки? — Она махнула рукой и быстро заговорила: — Ты меня лучше послушай. Ты ведь сегодня должен к Фёдору идти, а дом без печи оставил. Это как? Я-то на тебя надеялась.

— А игрушка? — Аким упрямо поднял деревянного зверька. — Ты её ведь в сундуке хранила. Как она оказалась на полу?

На это бабушка лишь пожала плечами.

— Ветер, может, сундук открыл. Или ты сам уронил, а не помнишь. Ну что ты, внучек? У тебя же голова сегодня другим должна быть занята.

Аким не знал, что ответить. Бабушка явно не хотела говорить на эту тему. Она быстро сложила травы в угол у печи и уже достала из ящика спички.

— Вот, бери. Помоги-ка мне разжечь. А потом — марш к Фёдору. Ты не можешь первый день у мастера пропустить.

Он почувствовал, как внутри всё кипит от вопросов, но её мягкий, уверенный голос будто убаюкивал. Да, печь нужно затопить. Да, Фёдор ждёт. Но тот шёпот, те странные следы и это ощущение, что за ним кто-то наблюдает... Всё это никак не отпускало.

— Ладно, — наконец пробормотал Аким, беря спички.

Но когда он подошёл к печи и начал укладывать дрова, он заметил, что бабушка снова стоит у окна и смотрит куда-то вдаль, будто кого-то ожидая. Её лицо на мгновение показалось Акиму напряжённым, почти тревожным. Когда она заметила, что он смотрит на неё, её губы растянулись в тёплой улыбке.

— Всё будет хорошо, внучек, — сказала она мягко. — Главное — делай своё дело. Остальное не твоё.

Но её слова не успокоили его. Ему казалось, что она что-то скрывает. И теперь он чувствовал: сегодняшнее утро — лишь начало чего-то гораздо большего.

Когда Аким медленно укладывал в печь поленья, старательно раздувая угли. Печь была большая, глиняная, с гладкой, потрескавшейся от времени побелкой. Тепло начинало мягко растекаться по комнате, отгоняя утреннюю сырость. Но сам Аким не чувствовал этого уюта: он слишком часто бросал взгляд на тёмный коридор. Свет из кухни не доходил до его конца, и тени, что там клубились, казались ему особенно густыми.

Каждый раз, когда он смотрел туда, ему мерещилось движение — словно кто-то проскользнул за углом, скрипнула старая половица или тихо задребезжала створка окна. Но всякий раз, когда он замирал, напрягая слух, дом окутывала тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи.