Серия «Маленькие предательства»

— Лида, меня сократили, — сказала она без предисловий. Голос какой-то деревянный, не её.

Я замерла с лейкой в руке. Валя работала старшей медсестрой в поликлинике тридцать пять лет. Всю жизнь на одном месте.

— Как сократили? — только и смогла выдавить я.

— Оптимизация. Сказали, что моя ставка теперь не нужна. Молодую девочку взяли, только после колледжа. Ей платить можно меньше.

Я слышала, как она дышит в трубку. Тяжело, прерывисто. Ждёт от меня чего-то. А я молчу. Не знаю, что сказать.

— Ладно, — сказала она наконец. — Просто хотела сообщить.

— Валь, давай встретимся, — предложила я. — Поговорим.

— Да, конечно. Созвонимся.

Но мы не созвонились. Ни на следующий день, ни через неделю. Я всё откладывала этот звонок. Занималась внуками, огородом, домашними делами. А на самом деле — просто не знала, что ей сказать. Чем утешить. Мы обе понимали: в шестьдесят три года новую работу не найти. Особенно сейчас, когда молодёжь и та без работы сидит.

Знаешь это чувство, когда ты проходишь мимо человека в беде? Будто что-то обрывается внутри. Тихо, почти незаметно. Но потом эта пустота растёт. И однажды ты просыпаешься среди ночи от мысли: «Что же я наделала?»

Мы столкнулись в аптеке через месяц. Она стояла у кассы, расплачивалась за лекарства. Осунувшаяся, в старом плаще, который я помнила ещё с прошлого десятилетия. Седые волосы, которые она всегда так тщательно красила, теперь отросли и показывали серые корни.

— Валя! — окликнула я её.

Она обернулась. Улыбнулась устало.

— А, Лида. Привет.

— Как ты? — спросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Нормально, — ответила она. Отвела глаза. — Пенсия маленькая, конечно. Но что поделаешь.

— Слушай, пойдём посидим где-нибудь? В кафе? Поговорим?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Зачем? — спросила она. — Что тут говорить?

И я поняла: она обижена. На меня. За то, что я не позвонила. Не поддержала. Не была рядом, когда была нужна.

— Валя, я... — начала я, но она перебила.

— Всё нормально, Лид. Правда. Я понимаю, у всех свои дела, свои проблемы. Внуки, дача, здоровье. Мои проблемы — это мои проблемы.

— Нет, не так, — я взяла её за руку. Холодная. С набухшими венами. Рука медсестры, которая всю жизнь делала уколы, ставила капельницы, перевязывала раны. — Я просто не знала, что сказать. Чем помочь. Растерялась.

Она смотрела на меня, и в её взгляде я читала недоверие. Пятьдесят лет дружбы, а я не нашла простых слов поддержки, когда они были так нужны.

— Ладно, — сказала она наконец. — Бывает.

И ушла. А я стояла посреди аптеки с пакетом лекарств от давления и чувствовала себя последней предательницей.

Каждое невысказанное слово — это камень, который давит на сердце. Сначала ты почти не замечаешь его тяжести. Но с каждым днём он становится всё тяжелее. И однажды ты понимаешь, что не можешь вздохнуть полной грудью от этой тяжести.

Дома я не находила себе места. Ходила из угла в угол. Вспоминала, сколько раз Валя поддерживала меня. Когда умер муж. Когда дочь уехала в другой город. Когда у меня обнаружили диабет. Она всегда была рядом. Всегда находила правильные слова. Или просто молчала рядом, если слов не требовалось.

А я? Что сделала я?

Вечером я позвонила нашей общей подруге, Нине Петровне.

— Как там Валя? — спросила я.

— Плохо, — ответила Нина Петровна. — Совсем расклеилась. Знаешь, для неё работа была всем. Уважение, общение, смысл жизни. А теперь она никто. Так сама говорит.

— Она... пьёт таблетки? — спросила я осторожно.

— Нет, слава богу. Но сидит дома. Никуда не выходит. С внучкой не видится. Дочь говорит, целыми днями телевизор смотрит. Или в окно.

Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается от стыда и боли за подругу.

— Нина Петровна, — сказала я. — Я должна что-то сделать. Помочь ей.

— Так помоги, — просто ответила она. — Ты же её подруга.

Подруга. Это слово обожгло меня. Какая я подруга, если бросила её в самый трудный момент?

На следующий день я испекла пирог с яблоками — Валин любимый. Собрала банку своего вишнёвого варенья. И поехала к ней домой. Без предупреждения. Просто позвонила в дверь.

Открыла её дочь, Марина. Посмотрела на меня с упрёком, но пустила.

Валя сидела в кресле у окна. Смотрела на цветущие яблони во дворе. Даже не обернулась, когда я вошла в комнату.

— Привет, — сказала я. — Я к тебе. С пирогом.

— Зачем? — спросила она, не отрываясь от окна.

— Поговорить. И извиниться.

Она повернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— За что?

— За то, что не была рядом, когда ты нуждалась в поддержке. За то, что струсила и не позвонила. За то, что оказалась плохой подругой.

Она молчала. Я видела, как в её глазах борются обида и желание поверить мне.

— Знаешь, — сказала я, — я испугалась. Не твоей беды. А своей беспомощности перед ней. Не знала, что сказать, чем помочь. И решила, что лучше ничего не делать, чем делать что-то не то. Это была ошибка. Большая ошибка.

Она смотрела на меня, и я видела, как постепенно тает лёд в её взгляде.

— Я тоже не знала бы, что сказать, — произнесла она наконец. — Если бы это случилось с тобой.

— Но ты бы позвонила, — сказала я. — Ты бы была рядом. Как всегда.

Она кивнула. И я увидела, как в её глазах блеснули слёзы.

— Мне страшно, Лид, — сказала она вдруг. — Мне шестьдесят три. Что я буду делать дальше? Как жить? Пенсия — восемь тысяч. За квартиру — пять. На что жить?

И тут я поняла: ей не нужны были мои советы или решения. Ей просто нужно было выговориться. Нужен был кто-то, кто выслушает. Кто разделит её страх и боль.

Мы проговорили весь день. Она рассказывала, как её вызвали в кабинет главврача. Как молодая кадровичка зачитывала приказ о сокращении. Как она собирала вещи из шкафчика под взглядами коллег. Как ехала домой в пустом автобусе и не знала, что сказать дочери.

Я слушала. Просто слушала. Иногда задавала вопросы. Иногда молчала. И видела, как с каждым словом ей становится легче. Будто тяжесть, которую она носила в себе этот месяц, постепенно уходила.

Вечером мы вышли во двор. Просто подышать. Был тёплый апрельский вечер. Яблони в цвету. Пахло свежестью после дождя.

— Знаешь, — сказала я, — моя соседка по даче, Анна Ивановна, работает в частном пансионате для пожилых. Она говорила, что им нужна медсестра. Это не то, к чему ты привыкла, но твой опыт там очень пригодится. Хочешь, я поговорю с ней?

Валя посмотрела на меня с сомнением.

— В моём возрасте? Да кому я нужна...

— Попробовать стоит, — сказала я. — Хуже не будет.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Поговори. Только не обещай ничего.

Я позвонила Анне Ивановне на следующий день. Она обещала узнать, но особой надежды не дала. «Сами понимаете, возраст... Но я спрошу».

Прошло две недели. Валя ходила на собеседования — в аптеку, в частную клинику, даже в дом престарелых на другом конце города. Везде вежливо отказывали. «Мы вам перезвоним». Но никто не перезванивал.

Я видела, как она угасает с каждым днём. Как теряет надежду. Но продолжала звонить ей каждый день. Иногда заходила в гости. Просто посидеть, поговорить. Иногда мы молчали вместе.

Однажды она сказала:

— Знаешь, Лид, я ведь на тебя обиделась тогда. Сильно. Думала, вот и дружба кончилась. Когда беда пришла — все разбежались.

— Прости меня, — сказала я.

— Да ладно, — она махнула рукой. — Я теперь понимаю. Ты просто не знала, что делать. Как и я сама.

В начале июня позвонила Анна Ивановна. Сказала, что в пансионате освободилось место медсестры. Но только на полставки, три дня в неделю. И зарплата небольшая.

— Лучше, чем ничего, — сказала Валя, когда я ей сообщила. — Когда собеседование?

Собеседование прошло нормально. Директор пансионата, молодая женщина лет сорока, долго расспрашивала о опыте, о навыках. Потом сказала:

— Вы нам подходите. Но у нас есть ещё одна кандидатка, помоложе. Мы вам перезвоним через неделю.

Эта неделя тянулась бесконечно. Валя каждый день спрашивала: «Не звонили?» Я только качала головой.

Наконец, в пятницу раздался звонок.

— Мы готовы вас взять, — сказала директор. — Но только с испытательным сроком. И на минимальную ставку.

Валя согласилась. Конечно, согласилась.

Первые месяцы были тяжёлыми. Она приходила домой измотанная, с больной спиной. Работа в пансионате оказалась труднее, чем в поликлинике. Пациенты — в основном лежачие, требующие постоянного ухода. Молодые санитарки относились к ней снисходительно, иногда подшучивали за спиной.

— Может, бросить всё? — говорила она иногда. — Сил нет.

— Потерпи немного, — отвечала я. — Привыкнешь.

И она терпела. Постепенно втянулась. Пациенты её полюбили — за доброту, за опыт, за те самые руки, которые умели делать уколы так, что не больно. Директор перевела её на полную ставку. Не сразу — через полгода.

Мы стали видеться реже — у неё теперь было меньше свободного времени. Но каждое воскресенье она приходила ко мне на чай с пирогами. Или я к ней. Говорили обо всём — о работе, о детях, о внуках, о здоровье, о новостях. О жизни.

Однажды она сказала:

— Знаешь, Лид, я ведь тогда чуть в петлю не полезла. Правда. Сидела дома одна и думала — зачем жить дальше? Кому я нужна? Что впереди?

Я смотрела на неё и не знала, что ответить.

— Спасибо, что пришла тогда, — продолжила она. — Даже если не сразу. Даже если с опозданием. Ты пришла. А многие — нет.

И я поняла: иногда самое важное — это просто быть рядом. Не нужно искать идеальных слов утешения. Не нужно решать чужие проблемы. Просто быть. Слушать. Разделять.

Маленькие предательства — они ведь не всегда про измены или подлости. Иногда они про то, как мы проходим мимо чужой боли. Делаем вид, что не замечаем. Откладываем важные слова на потом.

Но хорошая новость в том, что никогда не поздно попытаться всё исправить. Даже если ты растерялась. Даже если сначала сделала неверный шаг. Всегда можно вернуться и сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я слушаю».

И знаешь, что самое удивительное? Это оказалось совсем не страшно. Просто нужно было однажды не отступить назад, а сделать шаг вперёд.

Один шаг.

Ты можешь сделать его сегодня.

Домой идти не хотелось. Ольга бы сразу поняла, что что-то случилось, начала бы расспрашивать. А мне было стыдно признаться, что я, возможно, скоро останусь без работы. В 57 лет. С ипотекой и кредитом за машину сына.

Я забрёл в какую-то забегаловку возле вокзала. Взял сто грамм, потом ещё. Домой позвонил, соврал про совещание. Ольга поверила. Или сделала вид.

На следующий день на работе всё обошлось. Начальник сделал вид, что ничего не было, я тоже промолчал. Но осадок остался. И страх тоже — что в любой момент могут попросить на выход.

Через неделю я снова ушёл пораньше. И снова не домой. В этот раз нашёл другое место — кафе в торговом центре. Без водки, просто кофе. Сидел, смотрел на людей, листал новости в телефоне. И снова соврал Ольге.

Так и повелось. Два-три раза в неделю я «задерживался на работе», а на самом деле сидел в кафе. Иногда выпивал, чаще просто пил кофе и убивал время. Домой приходил в обычное время — в восемь или девять. Ольга не задавала вопросов. Привыкла, что я часто задерживаюсь.

Я не считал, что делаю что-то плохое. Не гулял, не изменял. Просто... не хотел идти домой. Там вечно были проблемы — то с детьми, то с внуками, то с моей матерью, которая после инсульта стала совсем тяжёлой. Ольга тащила на себе весь этот груз и ждала от меня помощи. А я устал. Чертовски устал.

Так продолжалось почти полгода. А потом всё рухнуло в один день.

Я сидел в своём обычном кафе, когда позвонила Ольга.

— Миша, ты где? — голос был какой-то странный.

— На работе, а что?

— Перестань врать! — вдруг закричала она. — Я звонила на завод. Тебя там нет уже два часа!

У меня внутри всё оборвалось.

— Оля, я...

— Где ты?! — она почти кричала. — С кем ты?!

— Я один. В кафе.

— В каком ещё кафе?! Что за бред?!

— В «Шоколаднице», в торговом центре.

— Жди меня там. Я сейчас приеду.

Она повесила трубку. Я сидел, как громом поражённый. За полгода она ни разу не усомнилась в моих словах, ни разу не проверяла. А тут вдруг...

Ольга приехала через сорок минут. Вошла в кафе, огляделась, увидела меня. Подошла, села напротив. Лицо бледное, губы сжаты.

— Рассказывай, — сказала она тихо.

— Что рассказывать?

— Всё. Как давно это продолжается? Почему ты врёшь? Что происходит?

Я молчал. Не знал, с чего начать.

— У тебя кто-то есть? — спросила она прямо.

— Нет! — я даже вздрогнул от возмущения. — Нет, Оля, клянусь тебе. Никого нет.

— Тогда почему ты врёшь, что задерживаешься на работе? Почему сидишь здесь один?

Я рассказал. Конечно не сразу все, но все равно пришлось — про конфликт с начальником, про страх потерять работу, про усталость от домашних проблем, про то, как не хочу идти домой, потому что там меня ждут только новые заботы.

Она слушала молча. Потом вдруг спросила:

— А почему ты мне не сказал? Про работу, про то, что устал?

— А ты бы что сделала? — огрызнулся я. — Ты бы сказала: «Миша, соберись, нам нужны деньги, у нас кредиты, мама болеет, внуки в школу собираются». Ты бы стала меня подбадривать, а мне не нужны подбадривания. Мне нужен... отдых. Покой. Тишина.

— Ты что, серьезно думаешь, что мне отдых не нужен? — она почти шепотом спросила. — Думаешь, я вообще не устаю? Как будто я робот какой-то... Я тащу на себе весь дом, твою мать, помогаю детям с внуками, ещё и работаю. И при этом нахожу в себе силы не врать тебе. Не прятаться по кафешкам.

— Я не прячусь...

— А как это называется? — перебила она. — Полгода врать, что ты на работе, а самому сидеть здесь и... что? Жалеть себя?

Мне стало стыдно. И обидно одновременно.

— Знаешь, что самое паршивое? — продолжила она. — Не то, что ты врал. А то, что я тебе верила. Каждый раз, когда ты звонил и говорил, что задерживаешься, я думала: «Бедный Миша, опять работает допоздна». Я ужин тебе грела, беспокоилась, когда ты задерживался дольше обычного. А ты всё это время...

Она не договорила, махнула рукой.

— Поехали домой, — сказала она устало. — Нечего людям спектакль устраивать.

Дома мы почти не разговаривали. Ольга ушла в спальню, закрыла дверь. Я остался на кухне. Сидел, курил в форточку, хотя бросил ещё пять лет назад.

Утром она собралась и ушла, не сказав ни слова. Вернулась поздно вечером. От неё пахло вином.

— Где ты была? — спросил я.

— А тебе не всё равно? — усмехнулась она. — Ты же у нас теперь честный. Вот и я буду честной. Была у Тамары. Пили вино, говорили о мужиках. О том, какие вы все... предсказуемые.

Она прошла мимо меня в ванную. Я слышал, как она включила воду, как долго стояла под душем. Когда вышла, от запаха вина не осталось и следа. Только запах шампуня и усталость в глазах.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

— О чём? — она стояла в дверях ванной, замотанная в полотенце. Немолодая женщина с потухшим взглядом. Моя жена. Тридцать два года вместе.

— О нас. О том, что происходит.

— А что происходит, Миша? — она прошла мимо меня в спальню, начала одеваться. — Ничего особенного. Ты устал от семьи и начал врать. Я узнала и теперь не знаю, чему верить. Обычная история. У половины моих подруг мужья так делают. Только они по бабам ходят, а ты в кафе сидишь. Ты у меня оригинальный.

В её голосе была такая горечь, что мне стало не по себе.

— Оля, я не хотел тебя обидеть.

— А ты и не обидел, — она натянула футболку, посмотрела на меня. — Ты меня разочаровал. Я думала, мы с тобой... ближе. Роднее. А оказалось — чужие люди под одной крышей.

— Неправда! — возмутился я. — Мы не чужие. Просто... устали друг от друга.

— Я от тебя не устала, — сказала она тихо. — Я устала от жизни. От проблем. От безденежья. От того, что здоровья всё меньше, а забот всё больше. Но не от тебя.

Она легла в постель, отвернулась к стене.

— Свет выключи, когда будешь уходить.

Я постоял ещё немного в дверях, потом выключил свет и ушёл на кухню. Спал на диване.

Утром она разбудила меня, протянула чашку кофе.

— Вставай. Нам надо серьёзно поговорить.

Я сел, взял чашку. Руки дрожали.

— Я всю ночь думала, — сказала она. — И решила, что нам нужно что-то менять. Так дальше нельзя.

— Ты хочешь... развестись? — с трудом выговорил я.

Она посмотрела на меня как на идиота.

— В нашем возрасте? С нашими проблемами? Чтобы делить квартиру с ипотекой и решать, кто будет ухаживать за твоей матерью? Нет уж, спасибо.

— Тогда что?

— Для начала — перестать врать друг другу. Ты мне, я тебе.

— Ты мне врала? — удивился я.

Знаешь что? Я, врала. Постоянно. Когда говорила, что у меня всё норм, что я не устала, что мне не в тягость возиться с твоей мамой. Врала каждый раз, когда делала вид, что мне прям интересно слушать твои истории про завод. И когда улыбалась, хотя на самом деле хотелось реветь. Вот так вот.

Я смотрел на неё и не узнавал. Моя Оля, всегда такая открытая, всегда такая... понятная. И вдруг — другой человек.

— Почему ты молчала?

— По той же причине, что и ты, — вздохнула она. — Боялась. Не хотела огорчать. Думала, само пройдёт.

Мы сидели на кухне и пили кофе. Два немолодых человека, уставших от жизни и друг от друга.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь будем учиться жить по-новому, — сказала она. — Честно. Без вранья. Даже если правда будет неприятной.

— А если... не получится?

— Тогда хотя бы будем знать, что попытались.

Это было три года назад. С тех пор многое изменилось. Я всё-таки потерял ту работу — сократили весь отдел. Полгода сидел без денег, потом нашёл место охранника в супермаркете. Платят меньше, зато и нервотрёпки меньше.

Ольга вышла на пенсию, но продолжает подрабатывать — убирается в офисах по утрам. Говорит, что так спокойнее — знаешь, что деньги будут, даже если пенсию задержат.

Моя мать умерла прошлой зимой. Тихо, во сне. Ольга нашла её утром, когда принесла завтрак. Плакала сильно, хотя они с матерью никогда особо не ладили.

Мы всё ещё вместе. Всё ещё под одной крышей. Но что-то неуловимо изменилось. Мы стали... честнее друг с другом. Я больше не вру, что задерживаюсь на работе. Если хочу побыть один, так и говорю: «Оля, я пойду пройдусь». И она отпускает. Без вопросов.

Она тоже изменилась. Стала резче, прямее. Может сказать: «Миша, сегодня я не буду готовить ужин. Устала. Сам разогрей себе суп». Раньше такого не было.

Мы больше не делаем вид, что всё прекрасно. Не изображаем идеальную семью. Мы просто... живём. Со всеми проблемами, со всеми трудностями. Иногда ссоримся, иногда миримся. Иногда молчим целыми днями, иногда не можем наговориться.

Недавно я спросил её: — Ты жалеешь, что тогда не ушла от меня?

Она долго молчала, потом ответила: — Нет. Куда мне уходить? От одних проблем к другим? Да и привыкла я к тебе. Как к старым тапочкам — не самым красивым, но удобным.

И я рассмеялся. Потому что это была чистая правда. Мы с ней как старые тапочки — потрёпанные жизнью, не самые красивые, но... свои. Родные.

Я больше не хожу в то кафе. Нашёл другое место — скамейку в парке недалеко от дома. Сижу там иногда, когда погода хорошая. Смотрю на детей, на собак, на стариков. Думаю о жизни.

Ольга знает об этом. Иногда даже спрашивает: — Как там твоя скамейка? Не занял никто?

И в этом вопросе нет подвоха, нет обиды. Просто интерес. Просто забота.

Мы не стали счастливее после той истории с враньём. Но стали... настоящее. Перестали играть роли идеальных супругов. Перестали делать вид, что всё хорошо, когда это не так.

И знаете, в этом есть своя правда. Своя честность. Не самая красивая, не самая приятная. Но настоящая.

Как сама жизнь.