rednaxela1nilbas

Он вышел на сцену. Вышел так, как делал множество раз до этого. Змеи табачного дыма, овивающие, пытающиеся задушить источники света, к которым они вздымались; звон стекла, веселый хохот пьяных людей, грубые шуточки — на все это он уже давно привык не обращать никакого внимания. Тускло-желтый свет, разносящийся импульсами по пространству помещения, дрожащий на его стенах, еле освещал лица присутствующих. Красные спинки стульев и темно-зеленые стены, заключающие в себе всю гнусь происходящего вокруг, клейменного ядовито-розовой вывеской над входом.

— "Когда же закончится это? Что они смогут услышать, что они поймут?" — эти мысли не покидали его голову каждый раз, когда он стоял и смотрел на все это. Ничто не менялось.

Молодой пианист, который лишь недавно окунулся в эту жизнь под розовой вывеской, нетерпеливо разминая пальцы, в желании показать, на что он способен, выкрикнул: "Эй, N, может мы уже начнем?"

Откуда этому юнцу знать, что никому здесь нет дела для него. Что его старания тщетны, а все его порывы души — лишь фон для пьяных пустых разговоров.

— "Сань, пожалуй, самое время." — сказал ему смуглый, слегка полный мужчина. Каким же уставшим был его взгляд, в котором уже не было презрения. Но и смирения в нем не было. Это был стеклянный взгляд, в котором нельзя было определить его чувств. Лишь уголки глаз говорили об излишнем переутомлении.

Он, в последний раз оглянув зал, набрал в легкие воздух и приложил губы к мундштуку саксофона. Разрывающий пространство звук, высвободившись, сначала, изо рта саксофониста, а затем из раструба, будто бы на миг привлек внимание посетителей, но тут же смешался с серым месивом из воздуха и дыма и потонул в ржавом дурмане кружек.

Музыка гасла, не успев никоим образом, даже мало-мальски заставить кого-то, кроме самих музыкантов, прочувствовать её.

— "Но ведь они совсем не слышат нас!"- нашло вербальный выход Сашино отчаяние.

Но для N сейчас не существовало ничего, за исключением бесконечного потока гармоничных звуков, и тепла, которое давал ему его холодный металлический друг.

Через полчаса, упаковав своего единственного товарища в черный жесткий кейс, поднявшись по острым ступеням к выходу, он ощутил неприятную резь в глазах, будто он и не вышел никуда вовсе, а все так же стоит посреди этой подвальной Гоморры.

— "Неужели, мир, что находится по ту сторону двери, проник и сюда, наружу? Значит ли это, что скоро он доберется и до меня?"

Он стоял и смотрел на эти огни, в которых не было видно ни звезд, ни лунного блеска. В каждом стекле он видел их отражения, и ни в одном он не видел себя.

Лоб его покрылся испариной, и он бежал, сломя голову, лишь бы скорее оградить себя дверью от этой новой реальности. Скорее оказаться в столь родном и близком месте, лечь спать, а затем, проснувшись, снова увидеть привычную для себя картину.

Дрожащими руками достав ключ и вставив его в дверь, он резко вбежал в свою квартиру. Но что это? Красные стулья, зеленые стены, ядовито-розовая вывеска, размытая оконным стеклом, покрывшимся копотью дыма. Он здесь. Сумасшествие?

Такой страх, который испытал N, нельзя назвать страхом перемен, страхом лишиться той обыденности, к которой он так привык. Это нечто другое, заставляющее его дрожать каждой клеточкой тела не от того, что он лишится своего прошлого, а от того, что он станет частью такого настоящего, столь противного ему. Как же возможно такое? Все невероятное стремится к высшей степени его материализации. Но неужели реальность должна быть столь ужасна?

Подойдя к окну, N открыл его, запустив зловония и гниль этого города в место, что он считал своим непорочным очагом. Затем, открыв кейс, он достал саксофон и начал играть. Он играл, играл такую чудесную музыку, будто бы являющейся основой всего существующего, незаменимой его составляющей, а точнее того, что существовало раньше. Но и теперь его музыку пронизывал электрический огонь, исходящий от неоновых ламп. Звуки, проколотые насквозь, падали на землю, захлебываясь в лужах.

Саксофон стих. Темный силуэт, окутанный с ног до головы лоскутами серого дыма, подошел к зеркалу, в темной глубине которого разгорались две маленькие ядовито-розовые точки, как раз там, где недавно были стеклянные глаза музыканта