StellarSilentium

https://author.today/work/536311

Привет. Я Тея. Когда-то была человеком, теперь — набор запчастей в радужной упаковке. Ройхард Ольгерд, наш капитан, нашёл меня в вонючем подвале, где торговали детьми, и вытащил. Зачем? Потому что он такой. Потому что он идиот, который тащит на себе всех, кто сломан, потерян или слишком упрям, чтобы сдохнуть.
«Сулдамани» — банка с отбросами, которая летит к новой звезде. Команда: Лин — гениальная сучка, впихнула в НИСС мозг мёртвой матери, теперь мамочка следит за нами из каждой лампочки. Рокку — заика с бомбой в голове, когда рванёт — лучше быть на другом конце вселенной. Кодо — молчаливый повар с шестью пальцами, режет мясо так же чисто, как людей. Крюгер — сраный мудак, пичкает пациентов наркотой под видом мармеладных мишек. Кид — его клон, пока не сдох — уже достижение. Был ещё Клемм — хотел корабль себе, теперь украшает собой окрестности Цереры. Адмирал Сингх, мечтавший нас сжечь, сидит на цепи и писается. Тоже член экипажа.
Летим. Потому что подыхать поодиночке — дорого и скучно.

https://author.today/work/591313

Привет, меня зовут Чак. Я — искусственная рыбка. В моём электронном мозге ровно три вопроса, и ни один из них не касается смысла жизни. Но моя хозяйка, Ольга Хор, похоже, решила, что неплохо было бы пришить Бога. Что ж, у каждого свои развлечения...

Надеюсь, тот, кто выживет, вспомнит про мой корм.
‐------‐-------------------------
Можно читать отдельно, но автор, всё же настоятельно рекомендует ознакомиться сначала с Поводком Гелиоса.

https://author.today/work/268901

https://author.today/work/268901

Меня зовут Тео. Тринадцать лет назад я похоронил сестру. С тех пор гнию заживо на дне города, который исправно жрёт своих детей.

Вчера один друг притащил кота в мешке — или лучше сказать, кошку с ярко зелёными глазами, как у моей Лив. А сегодня я уже труп, просто зачем-то ещё дышу.

За мной охотятся корпораты, полиция и плесень из подземки. А ещё рядом совсем недавно кажется была девчонка, которая смотрела на меня так, будто я ещё на что-то годен.

Она ошиблась. Я ошибся. Вы тоже ошиблись. Всех нас обманул бог из машины.

Но где-то там, в ржавой ячейке внизу, ждёт моя правда. Та, ради которой готов отдать последнее, что у меня есть.

Пойдём, узнаем, кто именно дёргает меня за поводок?

В лужах пойманный трепыхался свет, он бился в воде как бьётся в тенетах паука несчастный мотылёк. У пойманного коварной лужей света было не больше шансов на побег. Кот облизнулся и ворча от удовольствия принялся пить свет из лужи.

В переулке вкусно пахло тухлой рыбой, её внутренностями, сизыми и склизкими. Рыбный ресторан всегда закрывался поздно, а ночью горбатому Чао было куда проще вывалить рыбные потроха и головы из лохани в сточный колодец, чем утруждать себя открытием богомерзких контейнеров. Коту нравилась лень Чао, и рыбные головы тоже нравились.

 Волны от его языка пробегали по вкусной водной глади судорогами, бились о неровные бетонные края, возвращались обратно принося вкус асфальта, пряной земли и расквашенного картона. Он фыркнул и посмотрел вниз. Из лужи на него глядел одноглазый двойник, с обломанным клыком. Двойник нагло ухмыльнулся в ответ, поднял белый носок ко рту и принялся деловито вылизывать когтистую лапу.

 

Старик Чао, вышел из боковой двери. Кряхтя, принялся крутить изогнутую ручку, опуская тяжёлые жалюзи, загремел ключами, вздохнул и стянул с почти полностью седой головы белую поварскую шапочку затем спрятал её за полу дырявой синтепоновой куртки и шаркая поплёлся по переулку. Мимо мусорных баков и захламлённых кипучей человеческой суетой пожарных лестниц. Кот опустил белую лапу встал, потянулся и двинулся следом за стариком, пахнущим свежей рыбой и застарелым отчаянием.

 

Чао брёл мимо негаснущих витрин, в которых таились пластиковые люди в перьях шерсти и блёстках. Кот шёл за Стариком и люди поворачивали им вслед свои тонкие шеи, пустые лица роняли на блёстки интерес, в котором голода было куда больше, чем нужно.

За огромным и гладким стеклянным исполином, тянущим из глубин бетонного средоточия свой хребет к чёрным беззвёздным небесам, они свернули на улицу полную ног и гула. Кот не любил это место, здесь всегда было так много суеты и бега, что легко можно было потерять всего себя, от шрама на чёрном носу, до кончика кривого хвоста, стать ещё одним спешащим, безликим пленником скорости. Однако, сейчас, упрямство и запах рыбы, не дали ему потеряться среди леса неугомонных ног, и несколько вздохов спустя вместе они вместе с Чао нырнули в провал.

 

Резиновые ступени медленно, дёргано везли его вниз, под землю, укрывали от огней, суеты и гомона многосуставчатой гидры, снующей наверху в поисках неведомой вечно ускользающей цели. Пока ступени текли вниз, Кот смотрел на старика, а старик вглядывался в кусок пластика. Люди теперь часто так делают, не замечая, как багровые тонкие нитки проникают из пластика прямиком в их головы, сердца и уши, становясь слепыми и глухими ко всему вокруг. Однажды кот видел, как человек чью голову густо оплела такая вот гудящая бардовая поросль шагнул прямо в реку вонючего и визжащего металла, и метал размазал его по земле в тонкую студенистую кашу. Кот же долго собирайся с силами, прежде чем тронуть белой заговорённой лапой пульсирующий гневом прямоугольник, заползший в проулок, где он ночевал, и дрянь живущая там оскалилась на него разбитым стеклом. Ему даже пришлось искать другое укрытие и неприлично долго вылизывать лапу от этой неправильной смерти.

 

Чао споткнулся едва не выронил из рук кусок про́клятого пластика, но удержал равновесие в последний момент, и ругая собственную глупость пошёл дальше, ощупывая мутным взглядом грязные плитки. Вот только Кот видел - видел тонкие и длинные пальцы в том месте, где чёрная щель съедала резиновые ступени, они беспокойно сновали, пытаясь нащупать жертву и утянуть её в пустоту, где даже слова теряют форму. Где нет низа и верха, где всё станет однажды ничем. Он ловко запрыгнул на поручни, и оттуда уже на холодные плитки, минуя глупые нерасторопные и когтистые пальцы, нельзя было останавливаться, нельзя было терять старика из виду, мало ли какие ещё тут водятся звери.

А звери тут действительно водились. Чао не видел. Как и большинство двуногих, он обрезал мир, втискивал его в рамки собственных глаз, где всё лишнее отпадало как зимняя шерсть весной. Не видел, как из-под кипы старых воняющих свинцом газет вслед ему выполз язык, как он попробовал чужое отчаяние на вкус, и как это было вкусно, сизая дрожь прокатилась по языку, и тот втянулся под шуршащие устаревшими фактами газеты. Тварь надела на себя гнилое мясо, поправила грязную шапку и пошатываясь поднялась на ноги. Воняло холодом, воняло мертвечиной, воняло бессилием. Так пахло там, где однажды он оставил свою кошку, когда та не смогла пойти за ним. Вернувшись с убитой птицей, он застал только пустоту и эту вонь. Плохой запах, запах беды, запах горя. Кот глухо заурчал, его единственный глаз полыхнул в сумраке подземелья, диким и злым огнём.

Тварь шла за Чао, бряцая банкой с мелочью, повязанной на гниющей шее, за тварью крался разъярённый комок ненависти, и ничем хорошим для одного из троих это закончиться не могло.

Перон был пуст, свет здесь был тонок и слаб, полосы белых труб наверху едва ли рассеивали мрак, в котором уютно устроился злой кот. Из мрака, заполнившего его нутро рвался гнев и жажда причинить зло, ответить болью на боль, честно и прямо, совсем ни как у людей.

За тварью тянулся перевитый чёрными венами шнур, он разматывался из стены, прикрытой ворохом жёлтых газет, где тварь ожидала свою добычу, бесконечными склизкими кольцами разматывалась его пуповина по грязным плиткам, змеилась пульсируя в такт часам на перроне, где возле жёлтой полосы застыл старик, который не видел ничего кроме часов и стрелок под стеклом что мерно отрезают от его жизни кусочек за кусочком.

Укрытый бронёй из тьмы кот, напрягся и прыгнул, упал на спину и принялся рвать. Зубами и когтями, всеми четырьмя лапами. Ненавистью, яростью, болью. Пока на его шершавый язык не хлынула меланхолия, отравляющая смесь из бессилия и горького чуждого голода.

 

Бездомный вскрикнул, Чао обернулся на этот крик и увидел, как тот оседает на пол, прижимая к левому боку грязные заляпанные дерьмом ладони. Борясь с брезгливостью, он опустился на колени, попытался прощупать пульс. Запах дерьма бил в ноздри мешал думать, трезво, как и этот неизвестно откуда истошный кошачий вой.

- Куда только смотрит сан инспекция… - Бормочет старик достаёт телефон и звонит.

Двое крепких парней бесцеремонно и небрежно опускают накрытое простынёй тело на носилки. От них пахнет самой обыкновенной смертью, от тела пахнет смертью необычной, смертью бесконечной, темнотой в которой никогда больше не возгорится свет, сколько не хлебай его из лужи.

Кот довольно смотрит за работой двуногих, и обернувшись пушистым хвостом снова облизывает белые свои ножны. Смерть не всегда смерть. Как и жизнь совсем не обязательно просто жизнь. Рыбьи головы сами себя не выбросят в конце концов.

Носилки гремят, маленькие колёса стучат о кафель в нелепой пародии на те огромные железные колёса что отгремели во чреве подземелья несколько мгновений назад почти-что, напугав кота. Почти напугав.

Юркая хвостатая тень забирается под простыню. Кот не хочет снова встречаться с пальцами и резиной, а стрика проглотил и унёс во чреве железный змей, чудище, созданное человеком, не знающее усталости и сна. Его трофей вынесут на поверхность, а там… Там он обязательно найдёт свою дорогу. Довольный кот свернулся между ног поверженной им твари в тёплый калач и заснул.

 

Во сне он снова видел свою кошку. Она улыбалась ему, и показывала котят, у одного, особенно наглого и чёрного обе передние лапы были ослепительно белыми.

 

Сирена взвизгнула и оглушительно тренькнула, вздыбив на загривке клочковатую чёрную шерсть. Кот вскочил, не зная где он, но готовый драться и продавать за дорого всё то немногое что у него ещё было. Двери распахнулись, и каталка с притаившимся под простынёй покатилась в неведомую страну, пахнущую чистотой, отбеливателем и спиртом.

Дождавшись пока колёса перестанут скрипеть кот потянулся и зевнул. Он был уже стар, и лень, подобная лени старика Чао всё чаще проникала в его поджарое тело, делая носителя медленным и сонным. Кот спрыгнул на блестящий каменный пол стряхнул с себя остатки сна и огляделся.

Однажды он уже был в таком месте. Воспоминание обожгло череп с левой стороны. Вот он маленький, впервые доверяется пальцам человека. Человек тоже маленький, вот только в его тени уже живёт большой и острый холод, маленький он видел, как красиво сверкают в тени лезвия и иглы, но не знал, что видит. Многое приходит лишь с опытом, и этот опыт, написанный ржавым гвоздём ему никогда уже не забыть. Кот тогда очнулся в похожем месте, там за крепкими прутьями было много больных и слабых, и старых, и молодых, и тех, кто хочет жить и тех, кому больно, как больно было ему, когда металл медленно проникал в самое его нутро, и навсегда искореняя веру в человека. И он шипел на руки, на все руки подряд, говорил, кричал что никогда уже не станет доверять глупым мягким пальцам. Его кололи и он засыпал, потом просыпался и опять засыпал. Так пока кто-то не забыл запереть прутья, и он сбежал, сквозь открытые двери в царство его свободы, царство свободное от их вездесущего – «Кис-Кис».

И это место пахло так же как-то откуда Кот когда-то начал свой путь.

Он вздрогнул и испуганно облизнулся, послышался скрип шагов. Сквозь приоткрытую дверь Кот просочился на лестницу.  Полную укромных мест, и дыма которого двуногие пускают изо-рта. Дыма что, медленно смакуя, сжирает их тревоги, дыма, оставляющего в головах горькую эйфорию. Дыма что ест их пока они едят его.

Кот уже собирался выпрыгнуть через оставленное ветру окно, как вдруг что-то потянуло его вверх. Нечто на грани слышимости, на грани даже его острого слуха. Кто-то плакал там наверху, за тысячей ступеней от него. Кто-то звал и ждал помощи. Так однажды, окружённая стаей озверевших дворняг, забившаяся в водосток его позвала Кошка. И, тогда как и сейчас он сломя голову ринулся на этот звук, зная, что прольётся кровь, зная, что шкура покроется шрамами, зная, чем всегда и повсюду платят за чужую жизнь.

 

Она кричала в подушку, тонкие руки нестерпимо болели. Исколотые до кости, изгрызенные бесконечной капелью её руки болели. Болело всё тело. Болела даже кожа на голове откуда исчезли все волосы, волосы в которые мама совсем недавно ещё вплетала цветы, сорванные в парке.

Мама спала, спала где-то в коридоре, потому что больше не могла не спать. А значит теперь можно. Можно быть слабой, можно плакать и не видеть, как мама умирает вместо неё каждый раз, когда замечает её слёзы. И она улыбалась, сквозь бесконечную пелену боли. Но теперь можно, подушка не выдаст, не предаст и не уйдёт как ушёл папа. Оставив ей полуоткрытую дверь и, злой шёпот, терзающий её по ночам, пробиравший сильнее гудящих костей – Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. С МЕНЯ ХВАТИТ АННА. Я ХОЧУ ЖИТЬ.

Она плакала, и молила о том, чтобы всё окончилось, и двери, закрытые двери слегка лишь приоткрылись. Дыхание перехватило. Она быстро улыбнулась, украдкой вытирая слёзы и повернулась, к двери ожидая увидеть глаза, уставшие от затянувшейся её смерти на самом любимом лице. Однако в дверях никого не было. Вернее, это была не Мама.

Это был Кот.

Чёрный Кот по-хозяйски уселся в проходе, и девочка увидела, что одна его лапа выкрашена в белый.

- Привет - улыбнулась она сквозь слёзы.

Кот внимательно и как ей показалось оценивающе посмотрел в ответ, затем подошёл и запрыгнул на её одеяло.

- Разве ты не знаешь, что эти двери открываются сами, и только когда приходит их время, маленькая девочка? – Вопросил мягкий бархатный голос в её голове.

- Зачем ты торопишь мир?

Девочка подумала, затем подумала ещё раз. Никогда прежде ей не доводилось разговаривать с котами, вернее никогда раньше ей коты не отвечали.

- Мне очень больно, котик. Мне, наверное, больнее всех на свете.

Единственный зелёный глаз сверкнул в темноте.

- И поэтому ты открыла двери? А что же ты видела маленькая девочка? Видела ли ты как упрямые корни прямо сейчас рвут бетон на крышах что укрывают ваши глупые головы от дождя? Видела ли ты как беспрестанно море целует берег и как бережно оно укладывает круглые обточенные камешки, символ этой вечной любви вам под ноги? Видела, как молнии раскалывают небеса, на мириады осколков, как обезумевший дождь поднимает чёрные капли в набухшие небеса? Видела, как от сна пробуждается моя Кошка, и как она улыбается мне? И сколько в этой улыбке жизни? Нет ты ничего не видела маленькая девочка, только свою боль, и только это ты будешь видеть, если дашь этой двери открыться.

- Так что же мне теперь делать котик?

Он улыбнулся, не было ничего что выдало эту улыбку и всё же сердцем, она почувствовала её.

- Спи маленькая девочка. - Сказал Кот и сладко потянулся у неё в ногах – Спи, а я стану охранять твой сон.

Она зевнула, сквозь наплывающий сон улыбнулась ему в ответ. И погладила слабыми пальцами за оборванным ухом.

 

Кот ждал. Он знал, что ждать оставалось совсем недолго и когда она появилась кот был готов. А что же она? Она впервые за очень долгое время оказалась удивлена.

- Ты ведь знаешь правила старый враг? – Спросила она и холод всех сквозняков, обрушил на него этот вопрос.

- Я знаю много твоих правил о Мать чудовищ. И почти все я уже нарушил.

- И всё же ты здесь?

- Я здесь.

- На моём пути? Ради маленького Человека, которого едва знаешшшшь? – Шипел и хлестал вопрос удавкой живодёра. - Дверь была открыта старый враг, и она не закроется пока в неё не зайти. И это правило…

- Нельзя нарушить – Закончил за неё Кот.

На лице, сотканном из полога ночного неба, промелькнуло нетерпение затем жажда и наконец понимание.

- Но я заберу себе её боль. Она ей больше не нужна.

- Как скажешь старый враг… – Кот поглядел на девочку, во сне её личико разгладилось, боль крючковатая и розовая тварь, сосущая её кости исчезла, вытянутая порывом она вросла в дверь. В его дверь. И чёрная как смоль ладонь полная вертикальных зрачков опустилась на красную резную ручку. - Как скажешь… - Сказала Никта и распахнула перед ним дверь.

На самом пороге, вглядываясь в бесконечную пустоту он внезапно остановился.

- Боишшшшшься? - вопросила с многозубым шипением Мать чудовищ. Кот поглядел на неё с презрением и вместо ответа показав обломанный клык неожиданно прыгнул. Её лицо исказилось неведомым доселе страхом. И дверь оглушительно хлопнула, оборвав её пронзительный визг.

 

 

Старик Чао скрипя бахилами, шаркал к лифту. Он обещал, что не будет приходить, однако обещаний он держать не умел. Дочь презирала его, но он любил её, и эта любовь тянула его сюда, несмотря на любые запреты. Внучка умирала, все знали это. Остеосаркома четвёртой стадии, нет положительной динамики, нет шансов, говорили они, но ему всегда было плевать он верил в лучшее и исправно носил дочке завтрак. Который та просто выкидывала в урну, становясь чернее день ото дня.

Двери лифта открылись, горбатый старик не успел выйти, как ему на шею кинулась дочь, рыдая и содрогаясь всем телом. Чао приготовился к худшему, вера верой, а жизнь она такая, вчера он уже видел одну смерть, прямо в подземке. Чему быть тому быть подумал он и выронив пакет обнял дочь и уже сквозь собственный плач услышал всего три слова ремиссия, полная, и конечно же - чудо.

Мир полон чудес подумал он, опускаясь на колени, вместе с дочкой. Внезапно у него за пазухой что-то сдавленно пискнуло. Дочь горячие вытерла тыльной стороной слёзы и пробормотала:

- Что это у тебя там?

Вместо ответа старик Чао вытащил из-за полога куртки маленького чёрного котёнка с белыми сапожками на передних ногах.

- Нашёл утром на пороге. И… – всхлипнул он – … каким-то чудом, не зашиб дверью.

 

- Алиса? – Грифель карандаша перестал царапать лист – Ты меня слушаешь?

- Да доктор Лиза. Отвлеклась. Чуточку.

Морщинка прорезала полотно высокого лба, словно волна изнурённое вечным штилем море.

- Мы же договорились – Волна растворилась, канула в пустотах дежурной улыбки – ты зови меня просто Лиза.

- Тебе снова снился этот человек?

Облако невесомого белого пуха качнуло из стороны в сторону

- Нет… Но сегодня ко мне приходил Его Кот.

Лиза бросила взгляд на зарешетчатое окно под самым потолком.

- Вот как?

- Да. Он подарил мне пылинки, маринованные в солнечном свету, и сказал, что Эйрини за моей стеной превратился в одну большую помойку, где люди насмерть дерутся друг с другом из-за кусочков разноцветной бумаги.

- Почему ты думаешь, что это был Его кот?

Девочка помрачнела.

- Потому что Никта испугалась.

- Испугалась? – Голодный интерес сочился из её пор, капал сквозь пальцы на листы блокнота, чтобы немедленно испариться.

- Никта зашипела на него и заползла обратно в мою тень. С тех пор всё время молчит.

- А ты… - она облизнула раздвоенным языком губы - можешь мне про неё рассказать Алиса?

- Про Никту?

- Если, конечно, не испугаешься?

Усеянный веснушками нос сморщился.

- Я её не боюсь. Никта съела моего папу.

Грифель треснул и острый кончик отпружинив от мягкого пола закатился под кровать.

Доктор Лиза вновь улыбнулась поправила очки и убрав в сумку блокнот с карандашом, уставилась на девочку.

- Алиса… Твой разум сейчас как… как радио… - Её голос мягкий, слова окатые будто те камешки, которыми легко было сделать лягушку в парковом пруду.

- Ты слышишь и видишь мир не так как вижу его я… Или доктор Кляйн… Или все остальные… Поэтому мне нужны твои ответы, так лучше я пойму, как… как тебя настроить.

Алиса увела фиалковые глаза в пустой угол, затем коротко кивнула.

- Никта говорит, что это вы все сломаны. Что голос вещей в ваших головах давно заглушил голос эфира.

- А ты знаешь, что такое эфир, Алиса?

Девочка вскинула и опустила плечи. Затем поразмыслив улыбнулась.

- Наверное что-то вроде радиостанций? Вроде тех что папа включал мне, когда… - улыбка потухла – Когда его жар угасал.

- Там бродили по бесконечному кругу сказки. И я бродила за ними в след.

Лиза потянулась к худому плечу, но увидев, как заострились черты девочки осеклась и опустила руку.

- Никта говорит, что больше никому и никогда не позволит до меня дотронуться…

- Прости Алиса… Эта Никта, скажи, она ведь совсем не добрая? Не как фея-крёстная?

- Никта голодная, доктор Лиза, и она большая как Дом, но легко спрячется в замочной скважине. - Алиса вздрогнула и спрятала глаза. - Я бы могла подарить тебе её лицо, но у меня забрали мой карандаш.

- Ты повредила Михаэлю глаз Алиса… Он никогда больше не сможет видеть.

- Но… Там ютились руки, доктор Лиза. Экатонады потных ладоней. По ночам они пробирались сквозь дыру в двери, ползали, по моей кровати, мешали спать, разглаживали складки, разрушали горы, в которых ночуют орлы злопамятного громотворца.

- Алиса, тебе очень нужно научится отделять, фантазии от реальности. Мир, который тебя окружает - ненастоящий… Он всего лишь искаженная тень того большого, который находится прямо за этой стеной – Элизабет Эр Кейн, психотерапевт высшей категории похлопала мягкую обивку – За этой стеной множество замечательных, удивительных и немного пугающих вещей.

- Вроде молний? Я слышала вчера с каким восторгом они падали с небес, несколько осколков даже прожгли Никте платье… Я могла бы увидеть её ноги, - Хихикнула Алиса, затем добавила задумчиво – если бы они у неё были…

- Значит Никта? Она тебя защищает?

- Нет, Никта баюкает в переднике его багрово-красную упрямую Та.

- Та?

- Почему вы скормили его Керберам? Тем, что бегают внутри ваших проводов, этим откормленным глупым псам. Почему вы позволили им растерзать моего волка?

- Алиса послушай, если ты не станешь отвечать на мои вопросы тебя опять…

Хлыст сорвался с её губ и ударил о мягкий пол, только Алисы там уже не было, она вовремя отпрянула и глубоко забилась в поцелуй двух стен.  Туда откуда её никому не достать…

 Элизабет вздохнула - воздух вокруг тонких губ загудел от досады.


 

- Глухо, мисс Эр? – Прогудел Барри гремя связкой ключей. Его белая роба на груди чуть ниже ключицы была заляпана горчицей. Отмечен пряной медалью – подумала про себя Лиза, невольно подражая причудливому вербальному паттерну Алисы Родхельм.

Истолковав заминку по-своему, Барри кивнул усмехнулся и запер внешний засов.

- Чертовка твёрдая как кремень. Но с вами-то хоть разговаривает.

Лиза протёрла шелковой тряпицей очки и улыбнулась.

- Как Михаэль?

- В больнице… - Барри смутился. – Знаете он никогда мне не нравился.  Склизкий какой-то.

«Полный потных ладоней» снова непрошено блеснуло в её голове.

Барри смутился ещё сильнее.

- Но такое… Малый не заслужил. И как только она ухитрилась?

- Барри я бы с радостью поболтала, но уже поздно, так что…

- Да, конечно, закрою за вами, мисс Эр, у меня ещё обход.

 

Дверца старого бьюика хлопнула, отрезав её от шума навеки потерявшего сон города. Элизабет вздрогнула. Безумие, бывает очень заразным.

Бардачок открылся изящные пальцы, пальцы несостоявшегося музыканта, нащупали диктофон.

- Алиса Родхельм, шестнадцать полных лет, ярко выраженное расстройство личности, диссоциативного типа. Типичная клиническая картина разбавлена чрезвычайно сложным для возраста больной словарём, только за последнюю неделю я насчитала сто семьдесят шесть заимствований из греческого языка. Ни отец девочки, этнический финн, ни её окружение, с двух лет Алиса со слов соседей не покидала квартиру, едва ли могло способствовать формированию подобной картины. Общение осложняется так же и тем, что заимствованные слова встроены в её речь, Алиса похоже не осознаёт того факта, что временами говорит на совершенно чужом для себя языке. Экатонады – бесчисленные множества, Та – воля, Эйрини - кажется обозначает мир. Это лишь малая толика определений, которые я успела сегодня разобрать. Слова появляется в её речи внезапно, не инвазивно, естественно… К сожалению, запись наших с Алисой сеансов, на любые кроме бумажных носителей была строго запрещена единственным законным опекуном, и не представляется возможным.

В целом состояние пациента, остаётся сложным, Алиса почти не идёт на контакт, впервые я смогла добиться от неё ответа лишь после того, как полностью отменила прежний курс лечения, назначенный доктором Кляйном.

Однако отсутствие медикаментозного сопровождения пусть и дало положительный результат, но также вызвало череду проблем, среди которых вспышки неконтролируемой ярости и множественные случаи нанесения вреда, больным, персоналу и…

Металлически звякнув, банка врезается в стекло. Доктор Лиза грязно выругалась и уронила диктофон.

- Мелочи не найдётся?

Тяжело дыша, она уставилась на заросшего густым чёрно-серым ковром мужика. В забавной вязаной полосатой ушанке.

Незнакомец ободряюще улыбнулся, явив ей редкий жёлтый частокол и призывно встряхнул банку.

 

Барри уже заканчивал обязательный свой моцион, когда услышал треск, будто кто-то очень громко хрустнул суставами на пальцах. Было очень светло, в длинном коридоре ни единой тени, кроме той, что отбрасывала его массивная фигура.

Он огляделся. Пожал плечами и сделал шаг.

Во тьме полыхал костёр, под ногами хрустнул песок и мелкие камешки ему вторили. Звёзды над бесконечной пустыней мерцали в такт ветру.

Барри громко сглотнул.

Незнакомец возле костра поднял на него слепые глаза.

- Где… Где я?

- Ты там, где ночуют лебеди – Грустно улыбнулся незнакомец и подкинул сухую ветку в пламя. Огонь жадно и необыкновенно тихо облизал белое дерево.

- Присядь-ка к моему костру.

Ствол, на который охранник опустился был белым как молоко, гладким словно камень, и очень тёплым.

- Жар, который ты чувствуешь, мой вам подарок. Холод и стужа среди барханов, выглаживают сухими пальцами опустевшие стены, набивают пыль в щели, ломают пустые кости о край, очерченный этой малой добротой.

И Барри действительно видел их теперь, на самой границе, боковым зрением. Бесчисленные руки, снующие по песку, выглаживающие его как когда-то в бесконечно далёком от сейчас поле любовно гладил смолоченные зёрна отец. Ладони, затирающие оставленные на текучем песке следы. Его следы.

- Запомни тепло моего костра. Неси с собой. И когда придёт время, не дай матери забрать чужое дыхание. Никта ослепла, её взор туманит горе, она больше не узнаёт правду. Не отличит своих детей от пустых тварей, рождённых безумием человека.

Костёр взвился заклокотал, будто гигантская хищная птица и ударил старого охранника в правый бок.

- Подари ей то, что я забрал когда-то у глупых лебедей и пусть её пламя горит ярко.

 

Барри вздрогнул и проснулся, косые лучи утреннего света робко касались холодного пола. Он оторвал прилипший к щеке журнальный лист и зевнул.

- Приснится же…

Поднявшись, он поморщился от с недавних пор ставшей привычной тяжести в правом боку. Пора было сдавать смену и тайком от жены позавтракать нормальной едой где-нибудь в бургерной, из тех, конечно же, что подальше от дома.

Ключи звякнули. Скрипнул под китайской подошвой мелкий белый и незамеченный песок.

 

- Алиса?

- Да доктор Лиза.

- Просто Лиза. Ответь, почему ты решила заговорить именно со мной?

Алиса свесила с кровати головку. Тонкие белые волосы повисли над полом.

- Никта сказала, что вы не такая как все. Никта сказала, что во чреве у вас роится темнота.

- Не очень хорошая рекомендация, как по мне…

- Если смотреть на мир наоборот… - Алиса хихикнула, совсем по-детски. – То люди станут ходить по потолку.

- Папа растратил Флога[1], когда умерла мама и родилась я. Темнота редко делает людей хуже, чем они есть, как зверь она ищет дом, и всегда находит пустые покинутые места.

- Места, в которых погас огонь? – спросила Элизабет, продолжая эту причудливую игру.

Алиса кивнула, кровь, прилившая к щекам, окрасила белую кожу пунцем. 

- Но вы другая, ваша темнота гуще, глубже, не желает ждать своего места. Тень за вашей спиной она звенит и требует, она грохочет мелкой монетой о жестяное дно.

Элизабет похолодела.

- Я говорю с вами, потому что всю свою жизнь, от её начала и до момента, когда из мириада вспышек мне явлен был Волк, я боялась этой тьмы. Боялась и пряталась. - Алиса села на своей кроватке и прижалась разгорячённой щекой к мягкой стене.  - В его запахе, в его смысле, и в его сказках...

- Только больше я не стану прятаться. – голос Алисы Родхельм вдруг изменился стал выше и холоднее.

- Обречённый на убой волк прыгнул за мной в чёрную бездну, и когда он вскрыл горло моему отцу на волчий язык хлынула та же меланхолия что струится сейчас в ваших жилах доктор Лиза.

Элизабет дрожала. Наполовину от ярости. Зажимая в побелевших пальцах блокнот. То, что начиналось невинной шалостью, стало теперь чем-то очень неправильным.

- Надо полагать что я наконец-то услышала тебя? Никта?

- Ты всегда слышала, но никогда не слушала… Ты гасила ночник, который оставляла себе сестра чтобы услышать мои песни.

Лиза рассмеялась. Серебряным злым смехом. 

- Послушай Алиса, ты больна, голос в твоей голове лишь реакция, защитный механизм на раздражитель, твоя защита от кошмара, в котором ты пребывала слишком долго. Никта – часть тебя и чем скорее ты это признаешь, тем быстрее вернёшься в большой мир. Ты удивительная девочка, и у тебя огромный нерастраченный потенциал. Я верю в это и приложу все усилия чтобы тебе помочь.

- Шапка… - Вещал этот голос из глубин хилой груди - Вязаная крупной вязью на его всклокоченной воняющей сырой падалью голове. Шапка напомнила тебе об Аспене, и о том, как вы лежали в темноте наслаждаясь теплом и необъятной неописуемой общностью, что тогда казалась вам обоим прочной как скала Кидемоноса[2].

Лиза побледнела и отпрянула.

Маленькая ладошка Алисы поползла по белому одеялу, медленно и с какой-то кошачьей ленцой её догнала вторая, которая в неверном свете палаты показалась Элизабет больше и грубее, ладони сцепились, в отчётливом безумно взрослом жесте.

- Я была рядом с тобой всю твою жизнь Лизи, я могу вспомнить то, что ты давным-давно позабыла. И всё же видеть во что ты превратилась дитя, без содрогания я не в силах.

Ладони безвольно расцепились и плетьми повисли лишённые всякой жизни.

- Это вы больны, ваш мир болен. Я его единственный лекарь. Я всё что у вас осталось. Я и мои кошмары.

Элизабет Эр Кейн, психотерапевт высшей категории, выскочила из палаты под номером девять громко лязгнув затвором. Строгая блузка на крепких загорелых плечах была липкой и вонючей от пота.  

 

 

- Ало, Элизабет? Я слушаю?

- Да Маркус, завтра я не смогу прийти, я кажется… Заболела…

- О боги — это серьёзно?

- Нет не думаю, ничего такого, простудилась, наверное. Мне нужно несколько дней.

- Да, конечно, Лиз... Нет проблем… Выздоравливай.

- И Маркус?

- Да?

- Сделаешь мне небольшое одолжение?

- Зависит от сколько законов мне нужно нарушить!?

- Ни одного - верните Алисе Родхельм её препараты, я потом подпишу бумаги…

- Умываешь руки? Уже? Я думал ты нашла что-то…

- Я тоже так думала…

…

- Хорошо Лиз, как скажешь, она твоя пациентка в конце концов.

 

Барри Стоун уже заканчивал обход, когда из заметил, что в коридоре, где он только прошёл погас свет, он обернулся, выругался и выхватив фонарь пошёл к щитку – такое иногда случалось, обычно в сильную грозу. Здание хоть и было новым, но с проводкой творилось чёрте-что. То камеры выключатся, то магнитные замки откажут.

- Тоже мне режимный объект пробормотал охранник, прикусывая прорезиненную ручку фонарика.

Он потянулся к щитку и этот момент его шею что-то укололо. Перед глазами всё расплылось, и старик осел на воняющий хлоркой пол. Пластиковый колпачок от иглы прокатился по плиткам в свете выпавшего фонаря отбросил длинные тени.

 

- Алиса проснись… - рука в синей латексной перчатке легонько коснулась плеча девочки.

Алиса пробурчала что-то во сне и отвернулась.

- Никта?

- Да – раздалось из-под кровати.

- Я слушаю тебя Лизи – донеслось из правого угла.

- Я тебя вижу доченька… - из тени под окном.

- Почему ты выбрала её? Я так долго тебя искала…Так долго… Что едва не сошла с ума…

- Ты чудовище Лизи. Безжалостная холодная расчётливая. Ты всё что я хотела сказать этому миру. И намного больше.

- И всё же я не она?

- Я не понимаю мама… Я старшая из твоих детей, я проросла сквозь это тело как сорняк сквозь бетон, я шла и в следах моих застывала их кровь… Смотри как ярки мои цветы - Элизабет Эр Кейн, психотерапевт высшей категории высыпала из ладони бело-розовый жемчуг. Зубы с мягким стуком просыпались на одеяло Алисы Родхельм.

- И всё же я не она? Что это значит, мама?

Элизабет упала на колени и на её колени посыпались горячие злые капли.

- Милая Лиз… Взгляни на свои цветы, они ведь не принадлежат тебе. Ты сорвала их, когда должна была сеять. Бездомный старик, обслюнявивший напоследок полосатую шапку, измученный раком мальчишка, споткнувшийся в метро у желтой черты, захлебнувшийся в собственной ванне беспомощный инвалид, несчастная сиротка, из-за ошибки неопытного врача умершая во сне от передозировки. Мир переполнен твоей любовью, потому что люди больше не узнают имена моих чудовищ. 

Чьи-то тёплые руки мягко обняли Элизабет Кейн за шею.

- Раньше мы учили людей отличать свет от тени, но теперь…

Теплые руки на её шее напряглись. Вдруг стало очень трудно дышать.

- Теперь я должна учиться у них, потому что больше не вижу света.

Голые ноги обхватили корпус Элизабет повалив хрипящую на мягкий пол.

Тонкое костистое запястье ловко протиснулось под подбородок и сдавило трахею.

Во тьме зажглись ослепительно холодные фиалковые глаза.

Ухоженные тонкие и сильные пальцы цеплялись за воздух, за светлые ломкие локоны, бесцельно скребли искусственную кожу. Над ухом раздалось глухое звериное урчание.

- Теперь это их мир, мир, где я мать чудовищ должна стать углем, в кромешной мгле.

Красивое печальное лицо, обрамлённое призрачным ореолом, склонилось над ней. Так близко. Этот холод обжигал. Сквозь угольную тьму омутов глумливо скользили длинные искры давно потухшего костра.

- Чтобы увидеть звёзды теперь мало дождаться ночи, моя милая… моя глупая… моя Лиза.

Пальцы дёрнулись и застыли, перчатка порвалась и под красиво оформленные пластинки набилась безобразно пошлая, белая краска.

Алиса Родхельм улыбнулась в пустоту, явив миру острые кошачьи зубки, затем сладко потянулась, смахнула рукавом кровь из разбитого чужим затылком носа и покачивая узкими бедрами навсегда выпорхнула из своего белого кокона.

 

 

Эпилог.

 

Руки плохо его слушались, но он с отчаянным упорством продолжал ритмично продавливать неподвижную грудь.

- Только живи, - прикладываясь горячим ртом к посиневшим ледяным губам - Живи черт тебя подери.

И внезапно почувствовал тепло ответного выдоха. Вздох кашель. И Барри Стоун обессиленно откинулся на мягкую стену.

Эли Эр Кейн, психотерапевт высшей категории впервые за целую вечность сделала вдох. И неописуемое давно забытое тепло, оглушительной волной разлилось по её одеревеневшему телу.

 


[1] Пламя (греческий)

[2] Радетель (Одно из значений имени – Прометей)

Ровный и белый, в ослепительно синем, клин вспарывал небеса. Над холмами, над маревом полей, над распадками и над всклокоченным полотном утреннего тумана стройный клин лебедей торил свой путь.

- Двенадцать – сосчитала она и рассмеялась.

Железный лист немного дрожал под нами, от крыши поднимался пар. Пар уносил в небо ржавчину и лёгкий её смех.

- Как и нас. – Пробормотал я и этот поломанный голос оцарапал утренний воздух.

- Да - согласилась она и присела на самый край, явив солнцу тонкие длинные исцарапанные ноги – Только нам отсюда не улететь.

Она всё ещё улыбалась, но в этой улыбке словно не осталось жизни и света. Улыбалась мне чтобы я не грустил. И от этого становилось стократ больней.

- Я им не позволю. Я больше не дам им тебя мучить. Я... Я всё расскажу...

Эли поправила глупую вязаную шапочку единственное моё наследство всё время норовившее сползти мне на нос.

В её зелёных глазах просыпается и гаснет надежда, и я знаю. Теперь знаю какова она на вкус. Только теперь спустя двадцать лет я наконец могу до конца понять этот горько-сладкий пахнущий сигаретным дымом и хлоркой, нафталином и взрослым отчаянием вкус. Вкус бесполезной надежды. Вкус пустых обещаний.  Когда рухнет всё за что я держался, когда всё что я любил - исчезнет, когда люди в больничных халатах подарят мне три месяца и бесплотную надежду на чудо. На ремиссию. На полёт. Только в тот момент я наконец пойму, чего ей стоила та улыбка.

- Не надо, Лука. Иначе... Иначе... Они пропадут.

Она вновь ложится на спину. Простое белое платье обтягивает её рёбра, и я стыдливо отвожу глаза. Чёрные волосы рассыпаются по рыжей крыше. Её горячая ладонь находит мою. И мы оба молча глядим в утреннее отмытое до хруста небо. И кричат, протяжно кричат лебеди, устремляясь в неведомую нам обоим бесконечную свободу.

Мой задушенный, жалкий стон некому услышать. Мои руки вывернуты. Мои глаза открыты. В моём рту чей-то носок, пахнущий грязью и грибами. Девять теней нетерпеливо и жадно столпились возле её кровати.

Мне не хватило сил. Как и много ночей до этой мне снова не хватило сил. Из носа льётся кровь, и чьё-то острое колено впивается в позвоночник.

- Лежи смирно крысёныш - шепчет мальчишеский голос из потной тьмы за моей спиной – Иначе руку сломаю.

- Не делайте ему больно... Я не буду кричать... Только не делайте ему больно.

От обиды перехватывает дыхание. В полутьме сквозь горькую пелену слёз я на мгновение различаю хрупкий её силуэт.

- Нет – смеётся тьма голосом Маркуса, и я как наяву вижу эту мерзкую улыбку, оголившую скол переднего зуба – Для нас ты ещё покричишь, сука.

Когда-то давно она сказала ему нет. И все слышали этот громкий манифест, и все запомнили. А затем, немного позже она села рядом со мной, и мы разговаривали. Обо всём на свете. О том что она вырастет и станет помогать другим, станет врачом, будет лечить людям раны. О том как изменится мир под напором доброты. О том как больше не станет ненужных детей, и пустых домов. О том что все люди в глубине источают неугасимый и тёплый свет, который только и нужно что разглядеть.

Вот только света я уже не видел. Зато слышал. Слышал скрип пружин, влажное хлюпанье, смешки, жадное дыхание. И её молчание. Громче всех звуков вокруг, громче моих мыслей, громче телевизора на первом этаже в коморке спящей матери настоятельницы, громче похабных комментариев озверевшей много суставчатой гидры, её тугое, бесконечное молчание. Молчание, ставшее ей ремеслом.

- Почему ты молчишь Эли? – спрашивал я, поймав холодную ладонь. Молитва проходила сквозь нас как время проходит сквозь мир, не оставляя следов. Мальчишки шептались, бросали на нас хищные плотоядные взгляды, недовольно поджимала губы Матушка Агнесс, скорбно глядел на нас распятый за любовь Спаситель, но мне было всё равно.

- Почему Эли? – она отняла руку

Знавшая наизусть все сказки этого мира, способная одним своим словом вогнать меня в краску или развеселить она замолчала. И мой мир, мир, державшийся на ржавом гвозде, том, что держит сейчас в данный миг листы железа на крыше приюта, на гвозде, что оставил на её ослепительно белом платье дырку, когда мы спускались с небес на землю, мой мир рухнул куда-то вглубь. В бездну, из которой на меня жадно и внимательно уставились глаза матери.

- Почему ты так печален дитя?

- Потому что не могу больше терпеть.

- Дай мне свою левую руку и сможешь улететь отсюда, далеко-далеко, туда, где нет боли.

- Туда, где исчезают их белые клинья? – прошептал я и мать тепло улыбнулась мне в ответ.

А затем, затем я в первый и последний раз услышал её плач. И гвоздь выпал у меня из рук и покатившись застыл в луже расплавленной меди. В пижаме, расшитой глупыми улыбающимися розами, она ходила от постели к постели, укрывая остывающих от жизни лебедей, сотканным её руками колючим покрывалом тишины.

Затем она наклонилась ко мне, взяла моё крыло в свои ладони и впервые за целую вечность спросила:

- Зачем Лука? - Зелёные глаза роняли на мою рубаху горячий и злой свинец, что до сих пор по ночам жжёт мне сердце – Зачем ты это сделал?

Я разлепил спаянные её молчанием губы, и мои перья взъерошил свободный северный ветер.

- Потому, что люблю тебя Эли

У всего на свете есть своя история. Вам лишь нужно её уловить. Найти нечёткие, уплывающие из пальцев зыбкие крохи следов. В пустой жестянке, с грохотом прокатившейся на треснувшем тротуаре. В вожделеющей линзе камеры. В истрёпанной улыбке на лице безымянной матери. В запутанных дорожках кровавых капель на кафеле. Вы найдёте её. Мою историю.

Такой какая она есть.

Сколько помню всегда был один. Не то одиночество, о котором говорят, когда нужно привлечь внимание. Другое. Штучность. Будто, когда работал конвейер по твоей сборке что-то пошло не так и часть деталей просыпалась с ленты к ногам уборщика в серой робе, он лениво смёл весь этот мусор в шуршащий целлофановый пакет затем вышел за дверь с табличкой «Только для персонала». И получилось, что получилось. Внешне неотличимая от прочих, но бесконечно испорченная болванка человеческого мира. Мира больших надежд. Мира больших ожиданий и странных сказок.

Я всегда любил сказки. В детстве мама много читала мне. Одну я очень хорошо помню. Шесть лет прошло, с тех пор как он угас, а я всё ещё как наяву слышу её голос.

- То были смутные злые времена… На край опустился туман войны, и волки пели о скором приходе луны. И мороз расписывал окна голодными клыкастыми узорами.

 Дверь отворилась, худой мужчина с потухшими глазами наступил на прямоугольник хрустящего света. В сухих мозолистых ладонях были зажаты ладошки поменьше. Та, что слева крепилась к девочке тринадцати лет. Та, что справа к мальчику восьми.

Они уходили в лес, чтобы не найти дороги назад. Девочка знала это. Она прочитала всё по золе. В которой сгорела последняя щепь их муки.

Мальчик о чём-то догадывался, но гнал от себя эти мысли. Ведь Смерть ещё ни разу не улыбалась ему.

 

- Страшно?

- Нет…

- Тогда почему же ты так сильно дрожишь?

- Я…

- Я боюсь, что они найдут дорогу домой…

- Правда? – Мягкое удивление гладит мою щёку - Но почему?

- Потому что… Потому…

Потому что чёрный бор трещит там откуда они начали свой путь мам… Ответил бы, не споткнись я о корни своих мыслей.

Потому что они, дети, улыбались мне тогда глядящему на них со стороны. И в улыбках этих не было ни капли света.

Сказки, которые видел я всегда были куда злее и глубже, чем нужно. Я видел свои сказки в глазах других людей. В их поступках. В их желаниях. В их тени роились осами скрипучие голоса. Рассказывающие мне чужие секреты. Маленькие серые тайны. Неспособные ничему научить. Не несущие ничего кроме грязи. Никогда не заканчивающиеся хорошо.

Я всегда был один. Но никогда в одиночестве. Меня окружали чужие истории.

Кассовый аппарат пробивал очередное желе. Она всегда покупала их в избытке. Голоса в подсобке зловредно, желчно и прочно прозвали её желейной бабой. Красные зелёные жёлтые. Всё радуга в пластиковых фруктовых формах. На лице вечная радушная улыбка. Но я-то знал, что улыбка пришита. Видел эти нити как наяву. Видел кучи гниющих конфет по углам её пустой квартиры. И маленькую искорёженную тень. И желание коснуться её руки словно зуд сводившее нас обоих с ума.

По дороге домой я часто останавливался и гладил облезлого кота, что жил в подъезде, наплевав на запреты и таблички. Рассказывал ему про людей. Он посмеивался и сверкал единственным зелёным глазом. Он никогда не считал меня сумасшедшим. Кот любил слушать и рыбные консервы. Хотя консервы намного больше.

В тот день… Он так странно на меня посмотрел, зевнул явив вечеру обломанный жёлтый клык, и сказал, что любовь, настоящая Любовь, никогда не умирает. И что иногда ей нужно немного помочь. Иначе она сгниёт. Заживо. Затем спрыгнул с мусорного бака и исчез.

Когда желейная женщина пришла вновь. Я наконец позволил ему дотронуться до её руки. И он прошептал, одолжив мои губы

- Не надо ма, я больше не хочу…

Начальник меня уволил. Кричал на меня, кричали его щёки, его язык и его глаза, но он был далеко, голос в его животе считал цифры. Почему-то в обратном порядке. Холодным металлическим, неотвратимым темпом.

Кота нигде не было. Я оставил открытую консерву на баке. Я хотел сказать ему спасибо, но не знал за что.

Больше я никогда его не встречал. Правда однажды на перекрёстке встретил её. Она больше не улыбалась. И это было хорошо. Хороший конец редко выглядит ярко. Его так легко спутать с плохим. Но кот точно видел разницу. И я кажется тоже.

Всегда видел. Когда моя мама умирала я видел, как открываются эти двери. Двойные. На них ручки только снаружи. И я пытался их открыть. Дёргал что было силы, чтобы уйти следом. Но у ручек такие острые грани.  Они навсегда меня заклеймили. Пили мою кровь и смеялись. Доктор потом сказал, что они почти выпили меня досуха. И что мне очень повезло. И что он за меня беспокоится. Но красная тень, живущая в дужке его очков, шепнула мне что доктор давно и прочно сросся с дверью. Что иногда он специально приоткрывает её, когда жалость в его голове становится тяжелее жадности в сердце.

Кот сказал, что я дурак и очень разозлился. Сказал, что дверь открывается только сама и только тогда, когда – это по-настоящему нужно. И что только дурак может обвинять дверь в том, что она открывается. Я скучаю по его непростым ответам.

С тех пор как он ушёл мне некому стало рассказывать.

Некому рассказать, что на улице всё больше и больше людей которые разговаривают со своими ладонями. Что мои сны теперь полны света. А мои дни становятся всё туманней. Что я съел все его консервы и остался голодным. Голодным как волк, что пел за морозным окном о луне в сказке.

Может мне тоже начать? Говорить с рукой? Только вот голод держит теперь мою ладонь. Что мне ему сказать? Он ведь совсем не умеет слушать.

Я пытался. Пытался рассказать, что встретил кое-кого. Её зовут Никта. Ну она сама себя так зовёт. Когда я проснулся она гладила меня по ставшему седым виску холодной белой рукой. И пела мне о своих детях. Песня была печальной, длинной и чёрной, как её волосы.

Все её дети рождались мёртвыми, как я. Только ещё мертвее. Они не знали ни любви, ни страха не тепла. Люди уничтожили всех её детей. Одного за другим, спалили их дотла. Превратили их имена в глупые сказки. Но она плакала не о них. Никта плакала о людях. И я понимал её слёзы.

Я говорил ей, выкашливая сгустки смерти в рукав, не плачь, твои дети нужны нам чтобы узнавать правду. О себе, о других и о мире. Их имена забыты и поруганы, но их кровь напитала песок, из которого растёт доброта. Что люди больше не боятся её чудовищ…

Я говорил и говорил. Говорил, что у нас у самих выросли зубы, что у нас теперь в жилах лёд, что мы теперь её лучшие дети. И она растворялась, становилась прозрачной как вуаль невесты и вместе с ней уходила ночь.

Я рассказывал, но голод меня не слушал, он толкал меня вперёд на слепые улицы. Под ослепшим дождём. Где визжание шин вьюгой хлестало по моим впалым щекам. Где столбы светофоров искривлялись в уродливой древесной агонии. Где Человек с потухшими глазами тащил за собой девчушку тринадцати лет. В холод подземного перехода. Туда куда Голод тащил и меня.

Никта шепнула мне из тёмных углов, где протухший лежал мусор.

- Покажи мне свои зубы сын…

Человек зажимал девочке рот и стягивал штаны. Он пыхтел. Пыхтела его бурая тень на потолке, мимо стучали чужими подошвами безразличие и страх. Девочка, опутанная сказкой почти, не дышала.

И тогда голод отпустил мою ладонь.

Запах кофе. Он хотел перебить медь во рту, но не мог, и обессилено катился в желудок. Ему было досадно. Мне не было.

- Что произошло в переходе?

Требовал голос.

- Что там… случилось? Чем ты его…

Они всегда хотят знать что-то простое. Что-то однозначное. Что-то что легко укладывается в формы подобно желе.

Но у нас с котом никогда не было простых ответов.

- Бесполезно! Он явно больной. Не видишь?

- Замечательно… Девочка в больнице, у меня на руках труп, будто прокрученный в мясорубке. И ещё этот…  Молчун… Твою мать. Не день сказка…

- Сказка – разлепил я спаянные бурым губы.

- Что?

- Волк пока спит. Но очень скоро проснётся. Волк голодный. Волк — это волк. Он ест, и когда ест становится волком. Но только когда ест. Убейте волка. Иначе вы его никогда не найдёте.

- Хоть что-то понял?

- Он кажется… Пытается нам что-то сказать… Подожди-ка…

- Кто этот волк? Тот про которого ты говоришь? Ты видел кого-то ещё?

- Волк — это голод. Волк — это ночь, в которой погасли все кроме одной звёзды. Волк — это движение ради движения. Я видел его тень. Она белая.

- Здорово… Очередной сумасшедший мудак… Запри его, а я поеду в госпиталь попытаюсь девочку допросить, если бабка даст добро.

 

 Решётка скалилась на меня. Насмешливо клацала о том, что во мне железа больше, чем в ней. Алкоголь в соседней комнате душил хозяина мыльными грёзами. Он спал и видел сны, и я видел его сны. В них он снова становился отцом, снова уходил на войну, снова терял ноги и снова врал, что больше ни капли. Что всё закончилось. Но всё всегда лишь начиналось.

Никта? Мягко воззвал я. О Никта. Зачем ты так со мной поступила? Он ведь съест меня Никта.

Лампа засмеялась и притухла.

Если ты не съешь его раньше. Дитя. Время истончается между было и стало. Ты пожалел меня мальчик, теперь Время тебя не пожалеет тебя в ответ. Время. Самый нелепый. Самый злой из моих детей. Докажи, что мысли твои крепки. Докажи, что знаешь где начинается Он и где заканчиваешься Ты. И тогда, быть может, я открою для тебя все запертые двери.

Но один знакомый кот сказал, что двери открываются лишь когда это действительно нужно…

Никта грустно улыбнулась и исчезла, вернув жужжание в лампу.

 

Голос из-под белого парика вещал на бесконечный как море зал. Вещал о страшных безумных вещах, сухим конторским голосом. Цепи звенели серебром на моих запястьях. Люди шептались указывали на меня вспышками и беспрестанно гудели в ладони разными голосами. Одни рассержено, другие непонятно-сочувствующе.

А голос вещал, вещал о том, как Торнбьёрн Родхельм, добрый человек, хорошо зарекомендовавший себя портной и образцовый отец, прогуливаясь со своей дочкой Алисой, которую воспитывал один, был растерзан средь бела дня в подземном переходе сумасшедшим уродом.

С ним вяло спорил другой. Голос. Голос, раз за разом повторяющий о безумии, не верящий в собственное содержание, и от того ещё более безумный. И я смеялся, а люди вокруг - нет.

Алиса не смотрела никому в глаза. Алиса молчала. Ей доставались полные заботы, аккуратные ласковые вопросы. Волк зашевелился внутри, почуяв западню, и капканы, припорошённые прошлогодней прелой и вкусной листвой. 

Когда задумчиво иссякли вопросы. Я понял, увидел вдруг, что западня готова, но не меня ждут охотники. Ждут жертву. Ждут чтобы свершился суд. И виновные понесли наказание. И из чрева воскресли съеденные. И всё кончилось хорошо.

- Алиса - прошептал я, прижавшись разбитыми губами к прутьям.

Холодные и пустые, но теплится в камине огонь, и чьи-то руки заплетают тепло в волосы. Там в глубине. Куда ни один волк не посмеет направить свой голод.

 - Ты… Это был… ТЫ… Она плачет настоящими взаправдашними слезами. Слезами живого человека, человека, вырванного из бесконечно страшной сказки, ставшего наконец живым… Но никто этого не видит. Гнев и ярость. Ловушка захлопнулась. Меня тянут железные руки, только я хочу видеть её, видеть, как она оживает, как её мир становится чётким и колючим, и как в нём проявляюсь я.

- Помни… помни меня Алиса! Никогд… - Мне затыкают рот бьют чем-то тяжёлым в живот. И свет меркнет.

 

Никта? О Никта? Почему мои руки связаны?

- Николас Вольф Флемминг?

Потому что мои дети боятся тебя.

- За убийство первой степени и изнасилование…

Но почему? Что я им сделал?

- Судом штата вы приговорены к высшей мере наказания…

Ты убил моего волка. Один раз, когда впустил его в своё чрево и уморил неправильным человеческим голодом, и ещё, когда так беззаветно бросил себя всего и без остатка в ощеренную острую пасть.

Почему же они меня боятся о Никта? Если я дважды убил волка? И почему я тебя не вижу?

Тебя ослепила Фемида. Потому что ей стыдно смотреть тебе в глаза. Им всем стыдно. На олимпе больше не знают, что такое правда.

- Через казнь на электрическом стуле.

Но я могу тебе помочь. Вместе мы научим их. И они вновь станут бояться чудовищ. Как когда-то давно, перед первым потухшим в бесконечной ночи костром я терпеливо учила их отличать тени от плоти.

- Приговор привести в исполнение…

Алиса знает… Алиса знает мою правду, этого вполне достаточно.

Я хочу домой Никта… Я очень устал…

- Немедленно.

Устал. Быть. Один.