NeilParker

Всем привет. Кратко о себе - химик из Сибири, увлекающийся XVII веком, творчеством Генрика Сенкевича, Анджея Сапковского, Assassin's Creed до 2017 года, а также историей Восточной Европы. Пишу сабельный сарматско-шляхетский роман. Роман в целом исторический. Главные герои или выдуманы (герой - Збигнев Сенявский, кузен Адама Миколая Сенявского) или изменены (героиня - Анна Виктория Савойская де Суассон, племянница Евгения Савойского). Ближе к концу реализм разбавляется асассинщиной (Олимпия Манчини - мать Евгения и бабушка Анны Виктории - потомок Эцио Аудиторе да Фиренце). Но асассинская тема не главное, а ход истории в целом не изменяется. Все также полыхают Великая Турецкая Война, Война за Испанское наследство и Великая Северная Война. В огне этой войны зарождается и закаляется любовь подольского волка и Савойской розы...

Тут на ваш суд представляю отрывок - битва при Бленхейме (Гохштедте) летом 1704 года. В 1683 году Збигнев семнадцатилетним юношей уже спас Вену, захватил знамя визиря и стал побратимом Савойца. В 1697 году Евгений даже сосватал ему племянницу под проект "Ян Собесский 2.0 и Марысенька 2.0" вместо Августа Сильного - но войны с Францией и Швецией сорвали этот план. Когда в 1704 году франко-баварская армия поперла к Вене, Савоец попросил побратима о помощи - Сенявский привел остатки разбитой шведами крылатой хоругви...

А теперь сам отрывок...

Августовское марево над Дунаем душило пороховой гарью и сладковатым смрадом свежей крови. Ротмистр Збигнев Сенявский стоял на пологом холме левого фланга. Сквозь линзу подзорной трубы он видел, как разворачивается первая четверть часа этого безумия. Европа ломалась на его глазах. Французская артиллерия маршала Таллара, выстроенная в грозные батареи у самой деревни Бленхейм, ураганным огнем выкашивала плотные колонны британской пехоты лорда Каттса. Каждое мгновение в сизом дыму вспыхивало багровое пламя. Тяжелые ядра пробивали кровавые просеки в строю красных мундиров. Англичане падали сотнями, увязая по колено в болотистой пойме Небеля, но упрямо шли вперед, натыкаясь на глухой частокол и частые ружейные залпы запертых в деревне французов. Сквозь сизую пелену он рассматривал английских и шотландских фузилеров. Возглавлял атаку молодой, безупречно одетый бригадный генерал Арчибальд Роу. Он шел впереди с непокрытой головой, его напудренный парик чудом оставался чистым среди летящей грязи и комьев земли. В правой руке англичанин держал обнаженную офицерскую шпагу. Французы расстреливали противника с баррикад и из окон . Свинцовый град косил красных мундиров как траву, но Роу запретил солдатам открывать ответный огонь, пока они не подойдут к укреплениям вплотную.

Збышек, затаив дыхание, следил как гонористый офицер подошел к самому частоколу. Картинно, словно на дуэли, вытянул руку и коснулся острием шпаги деревянного забора — в ту же секунду полторы сотни французских мушкетов выдали слитный залп в упор. Роу упал мгновенно, изрешеченный пулями, а вслед за ним на землю повалилась вся первая шеренга. Красные мундиры смешались, пятясь назад прямо в болотистую низину. И в этот момент из-за деревни на них налетела французская кавалерия, атакуя ощетинившихся штыками пехотинцев.

«Идиоты! Жертвы линейной тактики!» — зубы ротмистра заскрипели так, что свело челюсть. Пан Сенявский за секунды просчитал надвигающуюся катастрофу. Если сейчас маршал Таллар сомнет левый фланг Мальборо, фронт рухнет. Бавария окончательно объединится с Францией. Блистательная Вена, где в крипте собора Святого Стефана покоился прах отца, падет перед галльским напором. А там, почуяв слабость цесаря, на юге снова проснутся османы. Янычары дорежут то, что не успели в восемьдесят третьем, а потом турецкий вал захлестнет ослабленный казачьей смутой южный тыл Речи Посполитой. Это будет конец его мира, его дома, его веры.

— Jezus Maria... Не бывать этому, пока сабля в руке! — рыкнул ротмистр, прыгая в седло вороного жеребца. Он полетел к ставке главнокомандующего, мимо проносились фургоны с ранеными и искалеченными солдатами; обезумевшие от боли кони с оторванными ядрами ногами бились в жидкой грязи. Чуть правее, у самого ручья, гессенская кавалерия попыталась переправиться через топь, но французские жандармы с ходу расстреляли их из пистолетов и загнали обратно в воду. Тонкие линии красных мундиров английской пехоты в центре замерли, не зная, куда двигаться под перекрестным огнем французских батарей. Таллар умело отразил первый натиск и явно готовился измотать союзников, принимая удар на хорошо укрепленный Бленхейм...

Шляхтич затормозил коня у палатки герцога Мальборо, взрыв копытами дерн. Соскочил на землю, на ходу срывая с головы шишак, и буквально влетел в штабной шатёр. Джон Черчилль склонился над картой, его напудренный парик по-прежнему оставался безупречен, но пальцы, сжимавшие гусиное перо, заметно дрожали. Принц Евгений Савойский, бледный от ярости, нервно курил трубку, он только что вернулся из очередной атаки на баварские позиции. На карте адъютанты лихорадочно переставляли оловянные фигурки батальонов, обозначая их гибель.

Збигнев усмехнулся. Вчера во время вечернего смотра Черчилль высокомерно списал Сенявскую хоругвь в резерв, посчитав их крылатый строй нелепым, диким анахронизмом, который лишь испортит безупречную симметрию его регулярной армии. А теперь эта выверенная геометрия линий красных мундиров трещала по швам на глазах у всего штаба.

— Милорды! Вы проигрываете эту битву! — с порога крикнул Сенявский. Офицеры штаба испуганно обернулись, а Мальборо нахмурился, приподнимая руку:

— Ротмистр, соблюдайте субординацию... Линия лорда Каттса еще держится...

— Ваша линия умывается юшкой в Бленхейме! — перебил его сармат, с грохотом опуская ладонь в железной перчатке прямо на карту Баварии. — Маршал Таллар перехитрил вас как детей! Он забил пехотой деревни на флангах, а центр оставил пустым — там стоит только конница! Вы бьетесь лбом в каменные стены, пока перед вами открыты ворота!

Савойский резко вынул трубку изо рта, его черные глаза сузились:

— Друг мой, в центре ручей Небель и болотные топи, пристрелянные с Бленхейма и Оберклау. Мы завязнем в этой жиже под расстрелом. Видел, что случилось с гессенцами четверть часа назад?

— Я видел, что гессенцы шли как на параде, останавливаясь для пистолетной пальбы! Конница не должна стрелять с седла, она должна колоть и рубить! Поменяйте тактику, ради всех святых! Не штурмуйте дома в лоб! Заприте француза! Пусть ваша пехота просто окружит Бленхейм и сыплет свинцом! А всю британскую и имперскую кавалерию бросьте через ручей по центру! Нога к ноге! Без единого выстрела! Если мы не прорвем их центр сейчас, завтра Империя умоется кровью, через год магометане будут пить кофе на руинах Вены, а татары дорежут мою Речь Посполитую! Эжен! Ради всего святого! Не ради меня, так ради Виктории!

В палатке повисла такая тишина, что было слышно, как снаружи глухо ухают французские и английские пушки. Савоец смотрел на карту, на точку, куда указывал палец в заляпанной грязью шляхетской перчатке. Великий фельдмаршал в секунду сопоставил безумие этого плана с его спасительной эффективностью. Если фланги Таллара будут скованы — его центр не устоит. Это ломало все каноны европейской войны, но это было гениально. Черчилль, еще вчера презиравший сарматскую конницу, переглянулся с Евгением и с отчаянной надеждой вцепился в идею Сенявского. Ему нужен был сокрушительный прорыв, а для этого требовался авангард, способный выдержать первый встречный огонь, преодолеть болото и пробить брешь.

— Нам нужен таран для этой топи, — быстро, лихорадочно заговорил Мальборо. Его взгляд больше не был высокомерным. — Сто ваших латных рыцарей должны стать острием этого клина, пан Сенявский. Ваша сталь должна принять на себя первый залп французов и разорвать их линию. За вами я двину всю кавалерию коалиции. Вы сделаете это?

Збышек почувствовал, как под латами, у самого сердца, нагрелся серебряный крестик матери. Колесо истории сделало свой оборот. Сарматы снова спасут Вену и судьбу всей Европы. В этот раз не от магометан, а от христианнейшего короля Людовика, который щедро спонсировал османов и шведов против Империи и Речи Посполитой.

— Мои соколы заждались в овраге, милорд, — ледяным тоном ответил сармат. — Готовьте свои эскадроны.

Черчилль перевел взгляд на Савойца. Принц Евгений встал рядом с сарматским побратимом. Бленхеймский узел был готов затянуться на горле французской армии.

— Приказ по армии, — негромко произнес герцог Мальборо под скрип гусиных перьев. — Прекратить штурм Бленхейма. Пехоте перейти к глухой обороне. Саперам проложить гати через Небель. Полковнику Бладу перебросить все батареи на прикрытие переправы. Всю кавалерию генерала Ламли перестроить по центру в четыре линии для генеральной атаки. Ротмистр... пан Сенявский — Мальборо посмотрел на шляхтича, и в его глазах блеснул холодный стальной расчет. — Покажете моим драгунам, как крылатые гусары ходят сквозь болота?

— Мы прорубим вам ворота, но смотрите не отставайте, — Збышек резко нахлобучил шишак, застегивая подбородный ремень. — Второго шанса у вас не будет, милорд!

Ротмистр круто повернулся, тяжелая делия взметнулась за его спиной. Сармат вылетел из палатки, на ходу прыгая в седло вороного жеребца. Он бешеным галопом понесся обратно к оврагу, где хоругвь замерла в ожидании. Грохот канонады за Небелем нарастал, а небо над Баварией стремительно заволакивало удушливым пороховым дымом. Сто ветеранов Сенявской хоругви мгновенно поднялись с травы. Шляхта сразу поняла: покой кончился. Время пришло.

— Паны рыцари! — зычный голос Збигнева разорвал шум канонады. — Англичане умылись кровью! Британский щеголь Мальборо признал, что его линейная тактика бессильна без нашей сабли. Мы — авангард этой великой бойни. За нашей спиной пойдет вся кавалерия коалиции!

Сарматы переглянулись, и на их обветренных, иссеченных шрамами лицах проступили хищные, зловещие улыбки. Старый хорунжий Яцек Заславский сплюнул в траву.

— Дождались, значит, — прохрипел старик, сражавшийся еще под Глуховым, Пироговкой и Белой Церковью. — Немцы с англичанами уступают дорогу сарматскому волку.

— Разбирайте пики! — скомандовал Сенявский, и его голос окреп, наливаясь ледяной яростью. — Снять кожаные чехлы! Обнажить наши крылья!

По оврагу пронесся сухой металлический шорох. Шляхтичи один за другим срывали защитные чехлы с укороченных орлиных крыльев, наглухо прикрученных к наспинникам кирас. На августовском солнце тускло блеснули перья, опаленные еще в балканских камышах у Зенты. Ряды сомкнулись. Сто коней весом в тонну каждый встали плотно, колено к колену, стремя к стремени. Наступило время молитвы.

В этот момент к хоругви подскакал принц Евгений. Савоец осадил коня, протянул руку и вручил побратиму тяжелый, прямой палаш длиною в три с половиной локтя. — Французские жандармы и королевские мушкетеры носят стальные кирасы. Твоясабля против них не поможет! Держи мой клинок! И пусть он служит тебе до гроба!

Збышек принял палаш, оценив идеальный баланс и вес тяжелой немецкой стали, а взамен протянул принцу отцовскую карабелу с орлиной рукоятью.

— Сбереги её, друже, пока я не вернусь, — коротко бросил ротмистр — И... если я не вернусь, передай Анне Виктории, что я погиб с ее именем на устах!

Через пять минут Збышек уже выстроил хоругвь во главе огромной массы союзной кавалерии. Красные мундиры еще не знали, что этот чудной шляхтич сейчас поведет их в самый безумный и яростный натиск, какого Западная Европа не видела со времён Бургундских войн Карла Смелого и недавнего спасения Вены. Восемь тысяч британских всадников — тяжелые кавалеристы Ламли, шотландские Серые драгуны и королевские конногренадеры — замерли в четырех протяженных линиях, растянувшись по центру плоской низины. Конь к коню, стремя к стремени. А впереди, сияя штирийской сталью доспехов и распустив ангельские крылья, встала сотня крылатых гусар.

Напротив, за извилистой змейкой ручья Небель, выстроилась французская конница: жандармы, королевские конные мушкетеры и гвардейские эскадроны Maison du Roi. Французы не собирались нестись в карьер с палашами наголо, а лихорадочно заряжали пистолеты и длинноствольные карабины. Позади них, с высот Оберклау, к саперам, которые в спешке бросали фашины и сколачивали подмостки в болотистом броде через ручей, уже пристреливались тяжелые шести и двенадцати фунтовые французские батареи. Им дружно и глухо отвечали английские батареи полковника Холкрофта Блада, который лично руководил артиллеристами в горячке боя. Збышек сбросил с плеч делию, оставшись в одной карацене. Стальные чешуйки отцовского доспеха хищно звенели при каждом движении. Его вороной жеребец нервно прядал ушами, косясь на близкие разрывы снарядов. Ротмистр обернулся к замершим сзади красным мундирам. В их глазах застыл холодный, суеверный ужас.

— Слушай меня, англичане! — крикнул Збышек кавалерийским фальцетом. — Француз ждет, что вы пойдете как на параде! Он ждет, что вы остановитесь у воды и схватитесь за свои пистолетики! Если вы замрете у ручья, чтобы просто пострелять — галльские пушки перебьют вас до единого, а жандармы довершат дело! Гусария проложит вам путь!

Генерал Генри Ламли, стоявший во главе конного полка королевы Анны, недоумённо переглянулся с генералом Корнелиусом Вудом, возглавлявшим конный полк графа Плимута. Идти на пули с голым железом? Но бешеная, дикая энергия этого сарматского варвара в чешуйчатых латах и с ангельскими крыльями зажгла их. Железный шум сотен вытаскиваемых палашей слился в единый зловещий гул. Пистолеты остались в седельных кобурах. Английская кавалерия доверилась стали. Пятиметровые пики сарматских гусар гордо взвились над первой латной линией. Последние рыцари Европы. Осколок уходящего Средневековья...

Пан Сенявский прогарцевал вдоль строя, мысленно прощаясь с оставшейся в Вене женой, с верными товарищами и пахолками, которые прошли с ним десятки битв и степных стычек.

— Нам нужны не свинец и порох, но скорость и сталь! Нога к ноге! Держать колено соседа! Как только выйдем из воды — галоп! Француз выстрелит один раз, а второго шанса мы не дадим! Положитесь на вес коня и силу руки! Zrodzon do szabli!

Збигнев принял у пахолка пятиметровую пику и скомандовал атаку. Крылатые латные гусары и драгуны в красных мундирах дружно сорвались с места крупной тяжёлой рысью. Земля под ногами восьми тысяч коней мелко задрожала. Прямо перед ними побежала извилистая полоса ручья Небель — топкая, заросшая густой осокой, пахнущая гнилой болотной водой и тиной.

— Рысь! — рявкнул Збышек, приподнимаясь на железных стременах. — Держать колено!

Конь Сенявского первым прыгнул в мутную воду Небеля. Тяжелые гусарские кони мощными толчками проламывали вязкую топь, вынося шляхтичей на твердый берег. Союзная кавалерия на секунду придержала поводья, но по приказу генерала Ламли отважно последовала за сарматами в ручей. Французская артиллерия снова ожила. Первые ядра с воем прочертили небо и ударили по британским линиям. Одно из них с диким хрустом выбило сразу трех драгун во второй шеренге, мгновенно превратив коней и людей в кровавое месиво. Жидкая грязь и ошметки травы взлетели выше человеческого роста.

— Держать строй! Не сбавлять! Нога к ноге! — кричал ротмистр, даже не оглядываясь назад. Гусария первой вымахала на французский берег. Англичане сзади скучились, ломая строй под обстрелом. Досталось и сарматам. Тяжелое ядро снесло голову поручику Казимиру Валевскому. Обученный конь еще целую минуту шел в ровном, монолитном строю, пока безжизненное тело в сияющем доспехе не рухнуло в прибрежную грязь, обломав ангельские крылья. Никто не остановился. Никто не оглянулся.

— В галоп!!! Викторияяя! — взревел ротмистр, опуская пику и пришпоривая вороного жеребца. Дистанция сокращалась с каждым ударом копыт: двести шагов, сто пятьдесят, сто… Французские жандармы зашевелились, их жеребцы испуганно прядали ушами от зловещего шуршания гусарских крыльев, но жесткий приказ держал всадников на месте. Враг замер, словно на параде в Версале. Синхронно поднялись пистолеты и карабины. Три тысячи стволов смотрели Збигневу прямо в глаза.

— Огонь! — донеслось с той стороны.

Французский центр взорвался сплошной, ослепительной вспышкой. Три тысячи пистолей и карабинов элиты Людовика XIV выстрелили одновременно. На дистанции в тридцать шагов дружный залп скосил всю Сенявскую хоругвь. Лошади рушились в прибрежную грязь, увлекая за собой всадников; закаленные кирасы из штирийской стали прогибались и лопались под градом крупнокалиберных пуль. Старый Яцек упал навзничь, поймав три пули; другие шляхтичи валились один за другим, замертво падая на баварскую землю под страшный хруст ломающихся крыльев. Хоругвь, пережившая Руину, Потоп, Хотин, Вену, Парканы, Зенту и Клишов, перестала существовать в одно мгновение. Збигнев остался один среди этого кошмара. Пуля ударила прямо в грудь — туда, где под караценой лежал серебряный крест матери. Стальные чешуйки сжались, крест расплющило, дыхание перехватило, но рыцарь чудом выжил.

Французы, по своей методичной доктрине караколирования, сразу после залпа начали разворачивать коней на перезарядку, чтобы уступить место второй линии. Они не успели. Окруженный мертвыми телами своих соколов, полуослепший от порохового дыма, ротмистр уже не мог остановиться. Одинокий, яростный сарматский призрак вогнал коня в самую гущу жандармов, насадив на жалобно треснувшую пику генерала в шитым золотом синем жюстокоре и его адъютанта. А следом за Сенявским — с клинками наголо, в цвет французской кавалерии врезались восемь тысяч британских всадников Ламли. У французов не было шансов. Их линии смяло, перерубило и растоптало в первую минуту рукопашной схватки. Конные массы смешались в безумную свалку. Сталь звенела о сталь с сухим костяным щелканьем. Французские эскадроны ломались, сминаемые неудержимым британским валом.

Прямо перед Сенявским вырос капитан королевских жандармов в съехавшей треуголке и роскошной полукирасе с золотыми лилиями. Шляхтич, наплевав на европейские финты, вложил в удар всю массу своего тела и сорок лет накопленной ярости. Австрийский палаш описал слепящую дугу. Удар пришелся точно в стык шеи и плеча. Тяжелая сталь с глухим хрустом пробила кованый наплечник, рассекла ключицу и ушла глубоко в грудную клетку, развалив жандарма до самого сердца. В ту же секунду мир перевернулся. Французское ядро, пущенное на излете с высот Оберклау, со страшным, свистящим звуком ударило вороного жеребца прямо в грудь. Коня разорвало на части. Ротмистра с чудовищной силой швырнуло вперед, через голову гибнущего животного. Збигнев пролетел несколько метров и с грохотом рухнул в вязкую, жирную грязь. Ударившись спиной, сармат почувствовал, как затрещали ребра, а из легких выбило весь воздух вместе с кровавой пеной. Сенявский, тяжело дыша и цепляясь пальцами в разорванной железной перчатке за растоптанную грязь, приподнял голову. Его вороной конь был мертв, а палаш, подарок Савойского, вылетел из руки и лежал где-то неподалеку в месиве человеческих тел и конских трупов. Все без исключения сто ветеранов его хоругви пали смертью храбрых на этом баварском берегу. Но отсюда, из кровавой низины, ротмистру открывался жуткий и одновременно грандиозный вид на триумф союзников.

Прямо над ним, взрывая грязь тяжелыми копытами, проносились третья и четвертая линии британской кавалерии. Драгуны Ламли и Серые шотландцы, увлеченные его безумным натиском, не останавливались для пистолетной стрельбы. Они шли на полном галопе, нога к ноге, взбираясь на пологий берег Небеля. Французские жандармы и мушкетеры, чей строй был разорван в первые же минуты, окончательно смешались. Лавина красных мундиров буквально дробила остатки элитных королевских эскадронов в кровавую кашу. Развернув голову вправо, к Бленхейму, шляхтич увидел, как сработал его расчет. Французские резервы оказались намертво заперты в собственной крепости. Британская пехота, прекратив безрассудно штурмовать дома в лоб, окружила деревню. Англичане непрерывно, батальон за батальоном, засыпали огнем окна и баррикады, не давая двадцати лучшим батальонам Франции выйти на помощь гибнущему центру. Сам маршал Таллар, чья карета была намертво заблокирована бегущей в беспорядке пехотой, метался среди этого безумия, прекрасно понимая: его непобедимое доселе войско уничтожено за какой-то час. Французский центр лопнул, и теперь обе половины некогда грозной армии бежали в разные стороны, бросая пушки, обозы и расшитые золотом лилий знамена.

А пока в центре кавалерийский таран Ламли, пробитый ценой Сенявской хоругви, рассекал надвое армию Бурбонов, на правом фланге принц Евгений совершил невозможное. Трижды его имперские полки ходили в яростные, безнадежные атаки на укрепленные позиции баварцев, трижды откатывались назад, неся страшные потери. Но железная воля Савойца переломила ход сражения. В критический момент принц лично возглавил последнюю, отчаянную штыковую атаку датской и прусской пехоты, смял войска курфюрста Максимилиана и отрезал баварцам пути к отступлению. Если Мальборо разорвал французский центр, то Савойский окончательно раздробил врага и превратил отход Людовика XIV в паническое, кровавое бегство.

Пан Сенявский лежал в грязи, чувствуя, как свежая кровь из раненого плеча смешивается с болотной водой ручья Небель. Вокруг него гремели победные, яростные крики англичан, а земля дрожала от топота тысяч коней, уходящих в погоню за отступающим врагом. Лошади бежали на запад, унося славу Мальборо в будущие учебники истории Нового века, а Збигнев, превозмогая боль в затрещавших ребрах, нащупывал рукоять подаренного Савойцем палаша в груде тел и думал лишь об одном — только бы родная мать дождалась его на Подолье. Он победил. Выжил материнской молитвой. Вена снова спасена, Людовик XIV повержен. К вечеру всё было кончено. Французская армия, не знавшая крупных поражений со времён Ришельё, перестала существовать. Поле было усеяно брошенными знаменами с золотыми лилиями, перевернутыми пушками и тысячами остывающих тел. Сам маршал Таллар сдался в плен британскому адъютанту.

В палатке главнокомандующего снова горели свечи, но теперь здесь пахло не паникой, а изысканным вином, дорогим табаком и триумфом. Герцог Мальборо, безупречно чистый, словно и не было многочасовой кровавой бойни, сидел за столом и размашистым почерком набрасывал донесение королеве Анне в Лондон: «...Ваше Величество, сия славная победа одержана благодаря решительному маневру кавалерии по центру, каковой приказ я имел честь отдать в критическую минуту сражения...»

Скрип пера звучал сухо, ритмично и уверенно. История великого равновесия Европы писалась прямо сейчас. Бленхейм разрубил узел, который Людовик XIV завязывал полвека: Франция навсегда потеряла статус абсолютного гегемона, Бавария была поставлена на колени, а Вена спасена от уничтожения. Век Бурбонов клонился к закату, уступая место эпохе Британской империи. И имя Мальборо в этой новой истории уже было отлито в золоте. Про польских крылатых гусар, которые ценой своей жизни приняли на себя сокрушительный залп французов и открыли путь для английской конницы, герцог предпочёл умолчать. Подвиг последних рыцарей Европы, пришедших из пепла собственной родины, не должен был затмить славу Джона Черчилля.

Полог палатки отодвинулся. Вошел Збигнев. Его карацена была забрызгана болотной грязью Небеля и потемневшей кровью. На груди, у самого сердца, стальные пластины были глубоко вдавлены и деформированы — след от пули, которая неизбежно забрала бы его жизнь, если бы не материнский крест под латами. Ротмистр тяжело, прерывисто дышал, удерживая под мышкой помятый стальной шишак. Каждое движение отзывалось тупой болью в треснувших ребрах, но еще сильнее горело внутри. Там, на берегу ручья, осталась вся его жизнь. Все его сто соколов, старые друзья, делившие с ним хлеб, вино и порох. Командир мёртвой хоругви пронзил герцога взглядом человека, который только что вернулся с того света.

Мальборо на секунду прервал письмо, поднял глаза на сармата, и в его холодных, водянистых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на стыд. Но математика большой войны не знает сантиментов, а накрахмаленный Новый век не терпит лишних свидетелей чужого триумфа.

— Пан Сенявский, — Мальборо мягко, безупречно улыбнулся, приподнимая бокал с токайским. — Европа обязана вам. Корона не забудет вашей доблести. Принц Евгений уже распорядился внести ваше имя в списки к награждению полновесным золотом империи. Вы спасли Габсбургов, сберегли европейское равновесие и перевернули ход этой битвы.

Шляхтич посмотрел на золотистый бокал в руке герцога, затем на лист бумаги, где чернила еще не успели высохнуть. Рассеченное шрамами, грязное лицо ротмистра дрогнуло в усталой, горькой усмешке. Збигнев прекрасно понимал, чьё имя будет стоять на заглавном листе этого триумфа в учебниках. Английский лев никогда не делится славой с сарматским волком.

— Оставьте ордена себе, милорд, — глухо сказал шляхтич, вытирая рукавом пороховую копоть и пот со лба. — Мне не нужны ваши побрякушки. Дайте мне золота на прогоны. Я заеду в Вену за женой и мы возвращаемся домой.