19 декабря

Его разбудил крик петуха, резкий и безапелляционный, как команда к атаке. Вслед за ним, с другого конца деревни, отозвался второй, третий. Деревенский будильник, не знающий ни выходных, ни сбоев. Воронцов открыл глаза и какое-то время лежал неподвижно, вслушиваясь в привычный хор. Треснуло в сенях промерзшее бревно, будто старый костяк дома пошевелился во сне.

Он осторожно, через силу, откинул тяжелое лоскутное одеяло. Прокушенное бедро, тупая боль от которого стала его верной спутницей в последние дни, отозвалась ноющим огнем.

Только потянулся за портками, висевшими на спинке стула, как скрипнула дверь. В щель просунулась седая, взъерошенная голова Маришки.
- Сынок, ты уже? - она сонно щурилась.
- Мария Павловна, вам-то что, не спится? Ложитесь, отдыхайте, я сам.

Но Маришка, не слушая, уже пошла на кухню, кутаясь в большой вязаный платок. Она потянулась к жестяному чайнику, шлепая стоптанными туфлями по полу, подошла к кадке с водой. Вода за ночь подернулась у краев тонким ледком. Зачерпнула кружкой и наполнила чайник, потом, обхватив его обеими руками, поставила на шесток печи, где еще тлели угольки.
- Не улежу я, - только и ответила она, с тихим, упрямым видом отворачиваясь от него и принимаясь растапливать маленький огонь в топке. Она хотела покормить его завтраком. Настоящим, горячим. Это было для нее важно, почти ритуал. Проявление той самой, неизбывной материнской заботы, что жила в ней, несмотря на возраст и все пережитые невзгоды.

Воронцов вздохнул и сдался. Он, слегка припадая на больную ногу, подошел к умывальнику - простой жестяной цилиндрической колбе с торчащим снизу краником. Летом он стоял на улице, но с приходом первых заморозков его заносили в сени.
Сначала он зачерпнул из кадки ковшик ледяной воды и залил ее в колбу, открыл краник и подставил ладони под тонкий носик. Холодная вода хлынула вниз, заставляя его вздрогнуть и окончательно проснуться. Он с наслаждением умылся, растирая лицо до красноты, и вытерся грубым полотенцем, пахнущим дымом.

Тем временем Мариша уже деловито, с привычной ловкостью, суетилась у стола. Достала из жестяной хлебницы ломоть черного, «кирпичом», хлеба, отрезала еще, положила на тарелку. Потом полезла в погребок и вынула оттуда глиняный горшочек с молоком, сверху покрытый кружком инея.

Печка потихоньку оживала. По стенкам ее поползли первые теплые тени, а по кухне поплыл запах горящих поленьев, сладковатый и смолистый. Чайник на шестке сначала заныл тонким голосом, а потом заурчал, обещая скорое кипение.

Маришка поставила на стол сковороду, где с вечера остался вытопленный из сметаны жир. Через минуту по избе разнесся бодрящий, согревающий душу запах яичницы с луком.

Воронцов, преодолевая скованность в бедре, опустился на лавку. Боль отозвалась приглушенным эхом - терпимо, почти покорно.
- Садитесь, Мария Павловна, - сказал он, когда она с легким стуком поставила перед ним дымящуюся сковороду и наливала в кружку заварку. - Одному несподручно.

- Ну как несподручно? Взрослый, а стесняется, как мальчишка.  

Она пододвинула к себе кружку с чаем, подула в нее, прихлебнула маленький глоток. - Ешь, ешь, остывает. Тебе сил набираться надо.

Воронцов взял вилку. Яичница с луком пахла так, что сводило скулы. Ломоть черного хлеба он макнул в подтаявший жир и отправил в рот, чувствуя, как тепло растекается по телу, выгоняя остатки ночной стылости.

- Вы бы тоже плотнее позавтракали, - сказал он, кивнув на сковороду.

- Успею, - отмахнулась Маришка, но все же потянулась к хлебу. Отломила маленький кусочек, покрошила его в кружку с чаем, принялась пить не спеша, поглядывая на Воронцова поверх посудины. - Ты, главное, себя не надрывай. Нога-то как?

- Ничего, - коротко ответил Воронцов. И, видя, что она не отстанет, добавил уже мягче: - Терпимо.

- То-то же, - кивнула Мария Павловна. - Только ты без глупостей. На работу придешь - сразу не мечись, дай ноге привыкнуть. А то знаю я тебя: разбегаешься, потом страдать будешь.

Завтракали они недолго. Когда вилка заскребла по сковороде последние остатки, Воронцов отодвинулся от стола, собираясь встать.

- Спасибо, Мария Павловна. Очень вкусно.

- Ну и ладно, ну и славно, - засуетилась она, подхватывая посуду. - Иди собирайся, я тут сама управлюсь.

Он прошел в комнату, где на спинке стула висела его одежда. Потянулся было за брюками, но замер, прислушиваясь к себе: бедро ныло, но глухо, будто боль и в самом деле согласилась на перемирие до вечера. Он оделся неторопливо, со сноровкой человека, привыкшего к бережному обращению с собственным телом, и принялся натягивать свитер - толстый, домашней вязки, с высоким воротом.

В комнате было сумрачно. Солнце еще не поднялось и не окрепло, электричества не было. Он подошел к маленькому зеркалу в жестяной раме, висевшему у окна. Поправил ворот, провел ладонью по волосам. В зеркале отражалось усталое, обветренное лицо человека, который в свои двадцать с небольшим выглядел на все сорок - жесткие складки у рта, внимательные, цепкие глаза, какой-то давний, въевшийся в кожу налет деревенской работы и бессонных ночей на станции.

- Нормально, - сказал он сам себе негромко, вышел в сени и потянулся за тулупом, висевшем на гвозде у двери.

- Мария Павловна, я пошел! - крикнул он в сторону кухни, застегивая пуговицы. - Вернусь поздно, вы не ждите, ложитесь.

Он уже взялся за дверную скобу, когда услышал за спиной быстрые, шаркающие шаги.

- Стой, стой! Куда навострился? - голос у Марии Павловны был деловитый, - Погоди минуту.

Он обернулся. Она стояла в проходе, все в том же большом вязаном платке, накинутом на плечи поверх ситцевого халата. В руках у нее была небольшая подушечка из домотканого полотна, сшитое мешочком и набитое чем-то мягким.

- Это что? - спросил Воронцов, хотя уже догадался.

- А то, - ответила Мария Павловна, подходя вплотную. В голосе ее не было строгости, только забота. - Ты на станции-то на чем сидеть будешь? На стуле деревянном, поди. Весь день на доске просидишь и к вечеру и не разогнешься. А с подушкой хоть как, да полегче будет.

- Мария Павловна, не надо, - попробовал возразить он, отступая на шаг. - Я привыкший, да и люди увидят, засмеют еще. Мужик с подушечкой… Как барышня.

- Кто засмеет? - Она улыбнулась, и лицо ее, изрезанное мелкими морщинками, вдруг стало по-девичьи светлым. - Никто и не увидит. Под куртку подложишь и порядок. А кто увидит, тому скажешь, я велела. И все дела.

В ее голосе не было ни капли командного, только мягкое, теплое упрямство. То самое, которое делает ее непобедимой.

- Мария Павловна, - начал было Воронцов, но она не дала ему договорить.

- Сынок, - сказала она, и это слово прозвучало так естественно, так просто, что у него перехватило дыхание. Она и раньше так его называла, с первого дня. Но каждый раз это слово отзывалось в нем чем-то щемящим. - Ты меня послушай. Нога болит, я вижу. Ты не показываешь, а я вижу. Как по дому ходишь, так припадаешь. А на работе сиднем сидеть - она тебя и вовсе скрутит. Мне-то что, мне здоровья не жалко, я свое уже отжила. А тебе еще работать и работать. Бери, не спорь.

Она протянула подушечку, и в этом жесте было столько искреннего, сердечного участия, что Воронцов вдруг почувствовал себя маленьким - не по-дурацки, не по-мужски беспомощным, а именно так, как чувствует себя каждый, кого вдруг накрывает теплом чужой, но такой родной заботы.

- Ладно, уговорили.

- То-то, - Мария Павловна улыбнулась довольно и сама, как ребенку, сунула подушечку ему за пазуху. - Вот так. И сиди на здоровье. Под куртку ее, никто и не увидит.

Она отступила на шаг, оглядела его с ног до головы, прищурилась, оценивая.

- Чай-то с собой взял? Я в термос налила, у порога стоит.

Воронцов глянул на порог - стоял термос, старый, помятый, но чистый, с куском хлеба и двумя вареными яйцами, которые она, видно, еще с вечера сварила.

- Вот, - кивнул он, поднимая. - Все взял. Вы не беспокойтесь.

- Как не беспокоиться, ты мне как родной уже.

Она махнула рукой. - Ладно, иди. Не опаздывай.

Воронцов стоял в дверях, сжимая в руке термос, чувствуя под курткой мягкое тепло подушечки, и не знал, что сказать. Спасибо слишком мало. А больше ничего и не придумать.

- Мария Павловна, я вечером дров наколю. Вы не беритесь сами, слышите? И Михалычу скажите, что б не трогал. Я сам.

- Ишь ты, - усмехнулась она, - командир какой нашелся. Ладно, ладно, не будем. Иди.

Он толкнул дверь, вышел на крыльцо. Морозный воздух обжег лицо, заставил прищуриться. Декабрьское утро только занималось.

Он зашагал по деревенской улице, оставляя за спиной дымок, тянувшийся из трубы. До работы добрался быстро.

В кабинете достал из-за пазухи подушечку, огляделся - никого. Быстро пристроил на сиденье деревянного стула, накинул сверху тулуп. Сел, прислушался. Мягко. Тепло. И боль отступила, затихла, будто признала, что сегодня ее победили.

Воронцов сел поудобнее, устраивая больное бедро на подушечке. Деревянный стул, конечно, не домашнее кресло, но с этим нехитрым приспособлением сидеть стало заметно легче.

Кабинет был небольшой, метров десять. С высоким потолком и двумя узкими окнами, выходящими на пути. Стены выкрашены бледно-зеленой краской, которая во многих местах облупилась, обнажая довоенную штукатурку. На одной стене висел портрет Ленина в тяжелой деревянной раме, на другой - расписание движения поездов, испещренное пометками карандашом. В углу железная печка-буржуйка, которую топили в самые лютые морозы, но сегодня в ней не нуждались. От батарей исходил сухой жар и пахло старой краской.

Он положил перед собой путевые журналы, потянулся за настольным телефоном - черным, тяжелым, с круглым диском, стоявшим на краю стола. Телефон был старый, еще с довоенным шнуром, в нескольких местах перемотанный синей изолентой.

Секунду помедлил, собираясь с мыслями. Потом снял трубку, набрал номер диспетчерской.

В трубке раздалось несколько гудков, потом щелчок, и знакомый, прокуренный голос начальника станции Петра Ильича рявкнул:

- Алло! Слушаю!

- Петр Ильич, это Воронцов, - сказал он, старательно придавая голосу осиплость. Получилось, на его слух, вполне натурально. Утро было морозное, дыхание на улице перехватывало, так что хрипотца вышла сама собой, без особого наигрыша. - Здравия желаю.

- Воронцов? - голос начальника чуть смягчился, но оставался деловитым. — Смена через десять минут. Что случилось?

- Да вот, Петр Ильич, - Воронцов кашлянул в трубку, прикрывая рот ладонью для убедительности. Кашель вышел глухой, надсадный, и он даже сам чуть не поверил, что в самом деле простудился. - С вечера что-то развезло. Температура, горло дерет. Думал, ночью отпустит, а нет. Только хуже.

- Ну, - протянул начальник неопределенно. - Дела. А смена? На кого ж я тебя заменю? У нас и так не густо.

- Понимаю, Петр Ильич, - сокрушенно сказал Воронцов и для верности еще раз кашлянул, на этот раз громче, с хрипом. - Не стал бы беспокоить, если б совсем не прижало. Но понимаете, с температурой за пультом сидеть дело неверное. Ошибиться могу. А у нас график, состав каждые сорок минут…

Он не договорил, давая начальнику самому додумать. Связь на станции была делом ответственным, ошибки не прощали. Петр Ильич хоть и был мужик суровый, но дело знал и лишний раз рисковать не любил.

В трубке повисла тишина. Воронцов слышал, как начальник тяжело дышит, что-то обдумывая. Где-то вдали, за стенкой кабинета, гулко прошел состав - пол под ногами дрогнул, зазвенело стекло в оконной раме.

- Ладно, - наконец выдохнул Петр Ильич. - Бывает. С кем не бывает. Ты это… не хворай там. Значит, так. Смену сегодня Володька из пятой бригады закроет, я ему позвоню, он парень безотказный, придет. А ты доработай до обеда, так договоримся. Журналы оформи, что там у тебя на утро накопилось, и дуй домой. В больницу сходи, к врачу. И не выдумывай, я сказал!

- Спасибо, Петр Ильич, - Воронцов почувствовал, как напряжение отпускает. - Я до обеда посижу, все сделаю. А после…

- После давай, лечись, - перебил начальник. - И без глупостей, слышишь? Если температура, сразу к доктору надо. А то знаю я вас: герои, пока не упадешь. Скажешь потом, что я разрешил. Все, бывай.

- До свидания, Петр Ильич.

В трубке щелкнуло, загудели короткие гудки. Воронцов положил трубку на рычаг, откинулся на спинку стула и выдохнул с облегчением. Подушечка под ним мягко подалась, нога отозвалась глухой, но уже привычной болью.

«До обеда, - подумал он, глядя на стопку журналов. - До обеда посижу, все оформлю, а там домой».

Он потянулся за ручкой, открыл первый журнал. На странице столбцы цифр, времена отправления, номера составов, отметки о свободных путях. Работа привычная, почти механическая, позволяющая думать о чем-то своем, пока рука сама выводит цифры в нужных графах.

За окном занималось утро. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы золотистые лучи заглянули в кабинет, заиграли на пыльных стеклах, на потертом кожаном переплете журналов. Где-то на путях лязгнули сцепки - это подавали состав под погрузку.

Часа через два Воронцов почувствовал, что нога совсем затекла. Боль из тупой превратилась в ноющую, разлитую, и сидеть на одном месте стало невмоготу. Он отложил ручку, с трудом поднялся, прислушиваясь к себе. Подушечку вытащил из-под себя, сунул за пазуху - пусть греет, пока он разомнется.

- Надо пройтись, - сказал он вслух, словно ища одобрения у пустого кабинета. - Ногам движение надо.

Накинул куртку, захлопнул дверь и вышел на перрон.

Морозный воздух ударил в лицо, но дыхание перехватило не от холода. Утро стояло ясное, солнечное, какое в декабре выдается редко. Снег, выпавший накануне, лежал ровным белым полотном, искрился под лучами так, что глазам было больно смотреть. Рельсы уходили вдаль двумя серебристыми нитями, сужаясь к горизонту, где исчезали в синей дымке. По обе стороны от путей стеной стоял лес - бескрайний, могучий, укрытый снежными шапками. Сосны и ели тянулись к небу, их тяжелые лапы сгибались под грузом снега, и казалось, что лес этот не имеет конца и края, что он был здесь всегда и будет еще долго после того, как отзвенят последние поезда.

На дальних путях стояли составы - товарняки с лесом и углем, платформы с контейнерами, цистерны, покрытые инеем. Вагоны выглядели тяжелыми, основательными, темные силуэты четко вырисовывались на белом снегу. Над одним из тепловозов поднималась легкая дымка пара – машинист прогревал двигатель перед рейсом. Где-то далеко, за лесом, раздавался протяжный гудок - то ли товарняк подавал сигнал, то ли электричка приближалась к станции.

Воронцов прошелся по перрону, припадая на больную ногу, но чувствуя, как кровь разгоняется по жилам, как боль отступает. Он прошел до конца платформы, посмотрел на семафор - зеленый глаз глядел вдаль, разрешая движение. Снег под ногами скрипел звонко, по-зимнему радостно.

Он уже собрался поворачивать обратно в кабинет, когда вдалеке послышался знакомый, нарастающий гул. Электричка. Подходила со стороны Москвы - он знал этот маршрут, знал расписание, знал, что по субботам народу всегда больше.

Состав показался из-за поворота. Вынырнул из леса, сверкнув стеклами. Вагоны шли плавно, замедляя ход, и вот уже первая дверь поравнялась с началом платформы. Раздалось шипение тормозов, лязг, и электричка остановилась, выпустив из-под днища облако белого пара.

Двери распахнулись, и перрон наполнился голосами. Люди выходили с баулами, с рюкзаками, с большими сумками, из которых торчали горлышки бутылок и пакеты с гостинцами. Московская речь, быстрая и чуть гнусавая, перемешивалась с деревенским говором, смех звучал громко и свободно. Кто-то уже на ходу надевал шапку, кто-то оглядывался, ища встречающих, а кто-то просто стоял на перроне, глубоко вдыхая морозный воздух, и улыбался - видно, радовался, что доехал, что теперь дома.

- Мамка! - закричала молоденькая девушка в пуховике, увидев пожилую женщину у столба. Она бросилась к ней, обняла, баул свалился в снег, и они засмеялись обе, обнимаясь, не замечая холода.

- Сынок! Сынок приехал! - где-то слева радостно запричитала старушка, обнимая высокого парня в кожанке. Он держал в одной руке огромный спортивный баул, в другой елку, завернутую в мешковину, и улыбался широко, по-детски.

Электричка стояла недолго, минуты три, не больше. Люди все шли и шли: кто-то с лыжами, кто-то с коробками, перевязанными бечевкой. Веселый гомон стоял над перроном, смешиваясь с паром из-под вагонов и запахом мазута. Воронцов смотрел на них, стоя чуть в стороне и наблюдал. Новый год приближался, и люди ехали к своим - к родителям, к детям, к тем, кто ждал их в деревнях и селах, разбросанных вдоль этой железнодорожной ветки.

Двери вагонов захлопнулись, электричка вздрогнула, тронулась. Перрон опустел так же быстро, как и наполнился. Остались только следы на снегу, да несколько человек с баулами, которые уже шли к выходу со станции, к автобусу или пешком по деревенской дороге.

Воронцов постоял еще минуту, глядя вслед уходящему составу. Рельсы блестели на солнце, уходя в бесконечность, туда, где за лесом ждали другие станции, другие люди, другие встречи. Потом повернулся и медленно пошел обратно в кабинет. Нога почти не болела, движение сделало свое дело.

В кабинете было тепло и тихо. Он сел на стул, снова пристроил подушечку поудобнее, открыл журналы. Часы показывали половину одиннадцатого. Впереди был еще час работы, потом придет Володька, и можно будет идти домой.

Он писал, и мысли его возвращались к тому, что видел на перроне: радостные лица, объятия, смех. Скоро Новый год, думал он. Скоро и эти рельсы повезут новые составы, с елками, с мандаринами, с подарками. И он тоже, может быть, купит что-нибудь к празднику. Марии Павловне теплый платок или конфет в коробке. Она любила конфеты, хотя и говорила всегда, что они ей ни к чему, зубы старые. Михалычу… А что подарить Михалычу? Воронцов задумался, перебирая в голове разные варианты, но так ни к чему и не пришел. Ладно, посоветуется с Маришкой, может она подскажет.

Позвонил Володька из пятой бригады - молодой парень, год как после техникума, вечно взлохмаченный и сонный, но на редкость ответственный.

- Сергей Николаевич, это Володя, - голос в трубке был взволнованный. - Петр Ильич сказал, вы заболели. Я забегу сейчас, может, раньше подменю? Вы идите отдыхайте.

- Никуда я не побегу, - усмехнулся Воронцов. - Доработаю до обеда, как договорились. Журналы почти готовы. Ты приходи к часу, я тебе все передам.

- Мне не сложно, Сергей Николаевич. Чего вы себя мучаете?

- Не мучаю, - ответил Воронцов тверже, чем хотел. - Работа есть работа. Приходи, как договаривались.

- Хорошо. Тогда до часу. Вы это… выздоравливайте.

- Спасибо, Володь.

Он положил трубку и снова уткнулся в журналы. Писать стало труднее - боль в ноге разгулялась, отдавала в поясницу, заставляла то и дело менять позу. Но подушечка, хоть и была маленькой, а помогала: если пристроить ее по-другому, чуть сместить под седалищную мышцу, боль отступала на время, давая передохнуть.

К часу он закончил все бумаги. Разложил журналы стопкой, выписал на отдельный лист то, что нужно было передать сменщику, проверил, все ли на месте.

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и встал. Подушечку сунул за пазуху - пусть греет на обратном пути.

Уже взявшись за дверную ручку, он услышал быстрые шаги в коридоре. Дверь распахнулась, на пороге возник Володька - молодой, румяный с мороза, в расстегнутом полушубке, из-под которого торчал форменный китель.

- Сергей Николаевич! - выпалил он. - А я думал, вы уже ушли. Еле успел.

- Успел, - Воронцов кивнул на стол. - Там все готово. Журналы заполнены, на листочке выписано то, что проверить. Сорок седьмой состав в час двадцать, не забудь.

- Все понял, - Володька уже скинул полушубок, вешал его на вешалку, деловито осматривая стол. Потом глянул на Воронцова, и лицо его стало обеспокоенным. - А вы, Сергей Николаевич, правда плохо выглядите. Бледный какой-то. Вы идите, идите. Я тут сам разберусь.

- Разберешься, - согласился Воронцов. - Ты парень толковый. Давай, не подведи.

- Не подведу, - заверил Володька, уже усаживаясь на стул. И тут же смущенно добавил: - А чего у вас подушка? Вы с собой что ли приносили?

Воронцов глянул на него, потом на свою пазуху, откуда выглядывал краешек домотканого полотна. И вдруг рассмеялся - негромко, но свободно, первый раз за этот день.

- На мягком сидеть полезнее.

Володька непонимающе моргнул, потом тоже улыбнулся, решив, видимо, что это шутка.

Махнув на прощание, Воронцов вышел из кабинета, прошел по длинному коридору, толкнул тяжелую дверь на улицу.

Мороз заставил втянуть голову в плечи.

Он зашагал к деревне, и с каждым шагом боль в ноге становилась все терпимее. То ли оттого, что он знал: дом уже близко, то ли оттого, что под курткой грела подушечка, подаренная Маришкой.

- Мария Павловна, я вернулся! - дойдя до дома, крикнул он, толкая калитку.

Из сеней высунулась взъерошенная голова.

- Сереж! - в голосе ее было столько радости, будто он не на работу ходил, а с войны вернулся. - А я уж думала, ты до вечера. Щи почти готовы. Как нога? Как на работе? Сидел на подушечке?

- Сидел, - Воронцов поднимался на крыльцо. - Все как вы велели. И начальник отпустил пораньше. Сказал лечиться.

- Ну и правильно, ну и молодец! - суетилась она, отступая в сени, пропуская его в тепло. - Раздевайся скорей, проходи к печке. Я сейчас чайник поставлю, щей налью. Замерз, поди?

- Немного, - сказал он, стягивая тулуп, чувствуя, как от печного тепла начинает оттаивать лицо.

Он прошёл к печке, присел на лавку, расстегнул ворот рубахи. Маришка уже гремела заслонкой, доставая из печи чугунок с щами.

Только она налила первую миску, как за окном хлопнула калитка, и скоро в сенях затопали тяжёлые валенки. Дверь отворилась, впуская клубы морозного воздуха, и на пороге появился Михалыч – с красным от ветра носом и ведром, полным колотых льдинок.

- О, Сереж уже дома! - прогудел он, ставя ведро на пол и сбивая с плеч снег. - А я у старого Кузьмы махорки взял, да заодно и прорубь долбил для скотины. Ну что, не застудил ногу?

- Сидел на подушечке, как велели, - улыбнулась Маришка, подавая старику полотенце. - Раздевайся давай, щи стынут.

Михалыч скинул полушубок, крякнул, умылся из рукомойника и плюхнулся за стол напротив Воронцова. Втроём они ели густые щи с капустой, макая в них краюшки ржаного хлеба. Михалыч рассказывал, что у Кузьмы опять лопнула оглобля, а у соседки петух задрался с чужим, и теперь дерутся сами хозяева. Воронцов слушал, кивал, и боль в ноге почти забывалась.

После обеда Михалыч зевнул, потянулся и сказал:

- Ну, работнички, нечего рассиживаться. Пока свет есть, надо санки подновить, завтра в район за крупой ехать. А ты, Сереж, если нога позволяет, помоги мне во дворе дрова переколоть. Те, что сырые, занеси в сарай. Мария, собери корзину картошки, вечером переберём на семена.

Все засобирались. Воронцов вышел во двор. Снег хрустел под ногами, за сараем уныло мычала корова. Михалыч уже возился у поленницы, поплевав на ладони и взмахнув топором. Поленья со звоном раскалывались на две половины, и Воронцов, прихрамывая, относил их в тёплый дровяник, укладывая ровными рядами. Потом они вместе почистили каток для сена, подправили погнувшуюся ограду курятника, а под вечер, когда Маришка позвала в дом, Михалыч и Сережа занесли из сеней мешок с позапрошлогодней крупой и уже при свече перебирали её на столе, отсеивая сорные зёрна. Потом картошку.

Закончили перебирать уже за полночь. Стол был завален тремя кучками: средние, гладкие, с крепкими глазками - в лукошко на семена. Крупные и мелкие - в корзины для еды и для скотины. Маришка сгребла шелуху и землю в тряпку, вытряхнула за порог, приговаривая: «Всё отдаём земле, теперь до весны не тревожь». В избе стало тихо, только за печкой мерно дышал огонь да гудела вытяжка над чугунком.

- Ну, - Михалыч, потянувшись, хрустнул спиной, - теперь спать будем. Только сначала всё обойдём, как деды завещали.

Он взял зажжённую свечку, обошёл с нею каждый угол избы, от двери до красного угла, останавливаясь у каждого окна. Свет разливался мягкий, дрожащий, и тени по стенам плясали косо, словно в избе уже гостили невидимые духи.

- Мария, ты икону прибери, - шепнул он, - пусть до утра при нас побудет. А ты, Сереж, коли хочешь, поднимись на печку, там теплее и от окна дальше. Нечисть снаружи, как ни крути, а мы под защитой.

Воронцов полез на печь. Кирпичи ещё хранили дневное тепло, сверху лежал старый тулуп, пахнущий дымом. Он прилёг, подложив под голову скатку, и почувствовал, как нога, наконец, отпустила - ни боли, ни тянущей тяжести, только лёгкая пульсация в самом суставе.

Маришка поправила подушки на кровати, накинула на плечи шаль и задула верхнюю лампу, оставив гореть только две свечи на подоконнике - для дороги, для света, чтобы, если что, ночной гость увидел крест на стекле и не перешёл порог. Сама села на лавку, пошептала что-то, перекрестила каждого из них и лишь потом улеглась рядом с Михалычем.

За окном ветер стих, и наступила та особая зимняя тишина, когда слышно, как падают снежинки, как где-то далеко брешет собака, а над деревней плывёт колдовской, синий свет месяца.

Михалыч засопел первым, прижавшись к стенке. Мария Павловна ещё долго ворочалась, что-то шептала в полудрёме, но вскоре и она провалилась в сон. А Воронцов лежал на печи, смотрел, как по потолку бегут золотые отблески от свечей, и думал о чем-то неоформленном, неточном. Мысли расплывались.

Он закрыл глаза. Последнее, что он услышал перед сном, был лёгкий скрип половиц, будто кто-то прошёл по избе, но это был всего лишь старый дом, оседающий на морозе. Воронцов улыбнулся, перевернулся на бок, подтянул тулуп к подбородку, и тьма накрыла его, ровная и тёплая, как бабушкин платок.