Вкус одиночества⁠⁠

От электрички пришлось идти по крутой насыпи, щебёнка больно впивалась в тонкую подошву кроссовок. С насыпи Женя видел вдалеке железные оградки и покосившиеся стелы, надгробные камни и железные кресты. Заброшенное кладбище. Резко каркнула ворона, заставив вздрогнуть. Женя покрутил головой, но птицу так и не увидел. Вот и зачем он попёрся в такую глушь?

Хотя понятно зачем, Надька позвала. Точнее предложила, они едут лазить по разрушенной церкви в брошенной деревне, атмосферные фотки, костёр и шашлык, на утренней электричке домой. Женя согласился, а что ещё делать. С девчонками у него не складывалось, они почему-то шарахались от него, впрочем, и друзей-мужчин у него не было, только пара приятелей со школы.

Женя иногда думал, что с ним что-то не так, но причину так и не находил: лицо симпатичное, без прыщей, стрижка нормальная — в барбершопе делал мастер. Одежда брендовая, хоть и недорогая, но не масс-маркет. Дело точно не во внешности. Впрочем, и в остальном проблем нет. Отец хорошо зарабатывал и обещал на двадцать лет подарить машину. Язык у Женьки хорошо подвешен, и обычно первые полчаса незнакомые девчонки ему в рот смотрят, вот только дальше в их глазах начинает появляться отвращение, а потом шарахаются и больше желания встретиться не выражают. И непонятно, что им ещё надо, а спрашивать позорно. Дуры, короче. Надька, конечно, не красотка, зато нормально с ним всегда общалась, вот он и решил, а может, это шанс.

Первые сомнения в правильности решения появились, когда группа малознакомых ему парней и девушек, сойдя с электрички, ушла вперёд, весело болтая и не обращая на него внимания. Надька чуть ли не первая бежала и, размахивая руками, что-то объясняла толстому увальню с лохматой бородкой. Женя, не привыкший к таким вылазкам, отстал. Остановился в раздражении, заметив, что запылились белые кроссовки, да и пара репьёв прицепилась к носкам. Под ногами хрустело, вокруг жужжало, солнце слепило, а остальные не смотрели в его сторону. Плюнув на приличия, Женя отошёл к какой-то покосившейся мраморной плите и поссал, целясь в запылившуюся искусственную розу. Давно хотел, а в электричке туалет такой, что и мимо проходить противно. Над головой раздалось противное карканье.

Когда Женя застегнул джинсы, вокруг никого не оказалось. Страх кольнул сердце. Он ускорил шаг, сейчас догонит. Заросшие бугорки, местами сухостой по пояс, репей и бузина. Женя почти нагнал группу, когда его что-то дёрнуло за штанину так, что он едва не заорал от ужаса. Это оказался железный штырь из ограды могилы. Пришлось наклоняться и отцеплять, заодно убирать новые репьи с джинсов. Женя достал из поясной сумки влажные салфетки и начал оттирать кроссовки от пыли и зелёных полос, оставленных травой. Через минуту он понял, что голоса стали совсем тихими. Женя поднял голову и увидел группу вдали, эти гады и не заметили, что он давно отстал. Может, и забыли о нём совсем. Женя бросился вперёд, сейчас он их догонит и всё выскажет Надьке, а то возомнила себя… Кем себя возомнила Надька, Женя решить не успел, под ногой что-то хрустнуло. Кроссовок застрял в дыре. Женя упал на колени, выматерился. Джинсы испорчены. Женя подёргал ногу, ничего не вышло, только щиколотке стало больно, туда впились щепки по краям дыры.

Женя осмотрел ловушку, вода подмыла могилу, и гроб оказался совсем неглубоко, уж непонятно, почему он не сгнил полностью за столько лет, но оставшиеся в земле доски держали ногу крепко, норовя воткнуться в плоть. Женя осмотрелся, никого вокруг не оказалось, каркнула ворона, и наступила тишина. Женя достал смартфон, но тот порадовал его красной полоской заряда, а когда он попытался набрать номер Надьки, экран моргнул и погас. Да чтоб тебя! Забыл зарядить, а в электричке смотрел ролики, вот и потратил последний заряд. Значит, Женя теперь один и без связи.

Около ногтя на пальце неприятно кольнуло, Женя заметил тонкий жёсткий заусенец и сунул палец в рот, аккуратно обгрызая мешающую сухую кожу. Разжёвывая кусочек собственной плоти, немного успокоился. Вот чего он понадеялся на Надьку, девки дуры, сколько раз Женя в этом убеждался. Вспомнились его разборки с Танькой, она продержалась неделю, прежде чем заявила, что они не подходят друг другу. Они сидели в кафе, куда Танька его затащила лишь для того, чтоб сообщить, что бросает.

— Да чего тебе ещё надо?! — заорал Женя. — Гуляем, в кино вожу, подарки делаю? Я тебя даже отцу показал.

— Слушай, какая разница, — замялась Танька. — Давай разбежимся по-тихому и всё, ну, подумаешь, неделю встречались, мы же не в детском саду.

— Это всё потому, что я тебе телефон не подарил, да? Из-за этого? Переспали, а я тебе не подарил, вот ты и бесишься.

— Да какой телефон?! Я что, шалава, по-твоему? За телефон сплю? — заорала в ответ Танька. — Да ты просто мерзкий! Мерзкий! Ты, пока никто не видит, вечно ногти свои грызёшь, до мяса их ободрал уже. Да сколько раз уже видела, как ты сидишь и жрёшь себя, ты даже с ладоней что-то сгрызть умудряешься. Да меня тошнит уже, думала, парень ты хороший, я привыкну, отучу потом как-нибудь. Но не могу! Не могу! Понятно?

Женя посмотрел на свои руки. Обычные руки, ну, бывает, мешает ему жёсткая кожа, а ножниц под рукой нет, и что? Кто так не делает, все грызут и в носу ковыряют. Обычное дело. Причину выдумала, шлюха!

Вот и сейчас Женя прислушивался к тишине кладбища и нервно грыз раздражающий кусок кожи. Медленно жуя, он ещё раз осмотрел застрявшую ногу и попытался раскопать землю вокруг, чтоб понять, что её держит. Ничего не вышло, сухая земля с краёв ямы сыпалась в дыру, закрывая ему обзор.

Женя приподнялся и понял, что группа ушла далеко; минуту помолчав, он закричал. Сначала тихо, думая о том, как они будут смеяться, когда вернутся и найдут его в таком положении. Но когда понял, что его никто не слышит, заорал во всё горло. Он орал и орал, чувствуя боль в лёгких и связках, но не мог остановиться, боясь услышать ответную тишину. Он остался один.

«Бросили меня! Бросили! Твари!»

Он задёргался, но ногу сдавило, Жене показалось, что это покойник в своём прогнившем гробу схватил его за ногу и держит. Сквозь кожу форса он чувствовал холодные костлявые пальцы. Но больше его пугало не это.

«Ненавижу! Ненавижу! Бросили меня одного!»

По щекам потекли слёзы, взгляд затуманился, а сердце забухало, заглушая тихие звуки кладбища. Он, дыша, как рыба на берегу, забился, выпучил глаза, пытаясь уловить взглядом хоть какое-то движение на кладбище. Чуть дальше кусты дрогнули, из зарослей бузины вылез облезлый пёс, пугающий выпирающими в боках рёбрами, слезящимися глазами и слюнявой обвисшей пастью. Собака посмотрела в сторону Жени и оскалилась.

— Кис-кис, — прошептал Женя, забыв, как следует приманивать собак. — Хорошая собака. У тебя есть хозяин?

Собака сделала пару неуверенных шагов к Жене и утробно зарычала. Пёс боялся человека, но здесь была его территория, и он должен прогнать захватчика — понял Женя, словно мысли собаки проявились у него в голове размазанными картинками. В глазах собаки Женя выглядел огромным несуразным чудовищем.

— Помоги, и я уйду, — заныл Женя, демонстративно начав дёргать ногу из дыры.

Собака перестала рычать и склонила голову набок, а потом попятилась обратно в кусты. Женя вновь оказался один. Страх, едва отступив, навалился с новой силой, пройдя спазмами слабости в низ живота. Женя всегда боялся оставаться один, хоть и не помнил причину этого страха. Но в десять лет подслушал, как бабушка рассказывала соседке, что, когда Жене был год, его отец уехал в командировку, а мать, почувствовав свободу, ушла в загул. Её не смутил годовалый ребёнок, она оставила маленького Женьку одного в квартире, привязав верёвкой к батарее и поставив рядом бутылочку со смесью и миску с манной кашей. Никто не знает, сколько Женя так просидел, мать клялась отцу, что отлучилась всего на пару часов. Но нашла Женьку, на счастье, решившая навестить их бабушка, мать отца. Смеси в бутылке не было, а каша в миске засохла. Отец закодировал мать и больше одну с ребёнком не оставлял, но Женька ещё долго после этого сосал пальцы так, что кожа слезала. Сам Женя этот момент жизни не помнил, но стоило ему почувствовать одиночество, как на него накатывала чёрная волна паники, в глазах темнело, а сердце билось о рёбра так, что мешало вдохнуть хоть каплю воздуха.

Силы орать закончились, ноги не держали, и Женя повалился в сухую траву, почти вывихнув застрявшую ногу из сустава. Но боль в ноге не могла перекрыть мучительную пытку от впившихся в горло холодных когтей ужаса. Кусты снова дрогнули. Женю окатила волна радости, может, вернулись друзья, хотя он рад и собаке. Это оказался человек. Невысокий худой старик в старой военной форме: выцветшей гимнастёрке и брюках галифе.

— Помогите! — заорал Женя и с трудом сел, чтоб его было видно в траве. — Я застрял!

За стариком из кустов выбрался пёс, значит, понял и привёл хозяина на помощь. Женя не любил собак: грязные, шумные, жрут чужое дерьмо. Как их вообще можно любить? Но сейчас задумался о том, что польза от них какая-то есть, поумнее бесполезных кошек. Старик подошёл поближе, и Женя понял, что тот не столько стар, сколько худ, словно его высушили и кожа обтянула кости. Молча старик осмотрел застрявшую в земле ногу.

— Потревожил зачем? — спросил он, зло посмотрев на Женю ввалившимися глазами.

— Не могу ногу вытянуть, а друзья ушли, — сказал Женя, — попросил твою собаку позвать.

— Позвал, я пришёл. Чего надо?

— Ты дурак совсем или в деменции? Говорю — помочь, нога застряла, — взбесился Женя, отступивший ужас переродился в злость на оставившую его группу, на кладбище, на этого тупого мужика. — Есть у вас какой инструмент?

— Зачем мне инструмент?

— Издеваетесь? — взвыл Женя. — Надо ногу откопать. Лопата у вас есть? Сами не хотите помочь, дайте мне.

— Зачем потревожил могилу? На кладбище пришёл зачем?

— Не тревожил, просто наступил неудачно, а она провалилась. Я не на кладбище пришёл, мне к церкви, — словно умственно отсталому медленно объяснил Женя.

Старик обошёл его и замер, словно прислушиваясь. Где-то надсадно закаркал ворон, будто жалуясь на свою птичью жизнь. Кивнув чему-то, мужик отвернулся от Жени, собираясь уйти.

— Ты! Я в полиции скажу про тебя! Знаешь, статья такая есть: оставление в опасности, — не выдержал Женя. — Тебя накажут!

— Меня накажут? — удивился старик. Собака зарычала. — Я Хозяин здесь, я наказываю. Кто пришёл, осквернил, помощи просил, но дара не принёс. Сам теперь станешь даром, заплатишь страхом, что тебя давно изнутри пожрал.

Мужик словно подёрнулся туманом, размазался серой дымкой и исчез. Пёс хрипло гавкнул и скрылся в кустах.

— У меня от страха галюны начались, — сам себе вслух сказал Женя. — Чушь какая, исчез. Бросил. Зачем, в чём я виноват? Надо помочь. Я тут совсем один. Пёс тоже убежал. Надька — шалава. Мудаки они все. Одного, одного, одного оставили…

Женька говорил и говорил, понимая, что, как только замолчит, окажется совсем один в тишине кладбища. Он не выдержал, ощутив, как поднимается волна страха, грозясь затопить его с головой, заорал. Женя кричал, пока не сорвал голос, потом задёргался, но нога онемела и не чувствовала его попыток освободиться.

Он замолчал, скрючился, его найдут, они же не навсегда ушли к церкви, будут ужинать и заметят, что его нет, не могли же они про него совсем забыть, совсем бросить. Или могли? Его знала только Надька, но у неё ветер в голове, их отношения и дружбой особо не назовёшь, так, с одного двора, бывало, сидели в одной компании, когда были помладше. Женя даже удивился, когда она ему предложила эту вылазку. Впрочем, она со многими общалась, дружелюбная, чтоб её. Забудет о нём? Не вспомнит, остальные точно не вспомнят. Женя крутил и крутил эти мысли в голове, пока не почувствовал вкус крови во рту.

— Что за?

Оказывается, всё это время он жевал жёсткую кожу на руках, обглодав её всю, он дошёл до мяса. Вздрогнув, Женя посмотрел на струйку крови, стекающую на землю. Он остался один и истечёт тут кровью, ему никто не поможет. За ним никто не придёт. Женя никому не нужен в этом мире. Мать сбежала из дома, когда Женьке было пять, и отец отдал сына бабушке, возмещая отцовскую заботу деньгами и подарками, а зарабатывал он последние годы много. Бабушка умерла год назад, сердцем стало плохо ночью. Женька и сделать ничего не успел, как она его бросила, и он остался один на один с её телом. Тогда у Жени был телефон, и он вызвал скорую, ему сделали какой-то укол, и страх разжал свои когтистые лапы у него на шее, он смог дышать. Но сейчас скорая не приедет, никто к нему не приедет. Огромная бескрайняя тьма вселенной, для которой Женя лишь песчинка, навалилась невыносимой тяжестью, заставив захлебнуться бескрайней пустотой.

Женя скрючился над ногой, стал помогать себе руками, тянуть, как репку из сказки. Носок пропитался кровью, нога поцарапалась о гнилые доски. Не пускает — настоящий капкан. Женя выл и качался из стороны в сторону, пока не почувствовал во рту вкус крови и земли. Он грыз свои руки, в попытках успокоиться. А что, если перегрызёт. Капкан перегрызёт. Как звери спасаются из капкана. Женька вновь скрючился над ногой. Он не останется один, не позволит себя снова бросить!

В морге над рабочим столом светила голубоватая лампа дневного света, заставляя белую плитку на стенах отражать холод. Савелич, судебный медэксперт, достал папку и протянул сидевшему напротив Дьяконову.

— Вот отчёт по твоему кладбищенскому трупу. Нашли утром грибники, они тут от электрички ходят в лес. Руки такие были и нога, — достал Савелич пару снимков из папки.

— Думаешь, звери обглодали труп? — спросил Дьяконов. Служил он следователем давно, в его ведении находилось несколько деревень и село. Так что погрыз зверями тела в его практике случался. В этот раз он приболел, и на выезд отправился следак с соседского участка. Так что на месте тело Дьяконову осмотреть не удалось.

— У него рот в крови весь, а в желудке нашли частички плоти. Сам он это. Аутоканнибализм по-научному или самоканнибализм. Хотя я первый раз такое вижу.

— Бр-р, но он же недолго там проторчал, вряд ли голод сильный был. Чего он, ну, ногу ладно, выбраться, может, так хотел, а руки?

— С рук он начал… Да, не голод. Псих, наверно, это не ко мне, консультацию психиатра запроси, проверь, может, на учёте состоял. Его-то теперь не спросишь зачем, он же знал, что друзья вернутся на электричку и найдут его. Впрочем, они и не вспомнили о покойном, пока их к следователю не вызвали. Говорят, что словно совместная амнезия случилась. Девчушка одна сильно плакала. Странное это дело, ногу легко достали, дерево совсем гнилое, и почему ему сил выдернуть не хватило, непонятно.

Дьяконов взял папку и кивнул. Нет тут никакого дела, парня никто не трогал, а то, что он с ума сошёл, бывает. Кладбище там нехорошее, людям в тех местах всякое мерещится. Местные стороной обходят, только городские напрямую через него в лес ходят. Остался парнишка один, занервничал, нынче городская молодёжь на голову слабая, чуть что и паническая атака, вот и покалечил себя. А насчёт учёта у психиатра — всё возможно. Обострение в таком месте получить легче лёгкого, и здоровые люди боятся оставаться одни на кладбище. Уже по дороге от морга к машине мелькнула мысль, что не парень себя сожрал, а одиночество, превратившееся в голодного зверя. Холодный озноб пробежал по спине.

— Вот же я придумал, — сказал Дьяконов.

Остановился и достал сигареты, надо перекурить, успокоиться. Над Дьяконовым раздражённо закаркала ворона.