Вечный Зевок
Париж. 1793 год.
Воздух на Площади Революции густой от запаха пота толпы, дешевого вина и алчно предвкушения. Антуан Дюваль, некогда скромный книготорговец, а ныне «враг народа», слышит этот гул как сквозь вату. Его ноги, слабые от месяцев в Консьержери, едва несут его по деревянным ступеням эшафота. Перед ним монстр из дуба и железа, Мадам Гийотен. Ее наклонное лезвие сверкает под угрюмым парижским небом, будто в предвкушении.
Его толкают вперед, грубая рука палача Сансона прижимает его к липкой от предыдущих «клиентов» доске. Холодное дерево щекочет шею. Он видит перевернутый мир: море беснующихся лиц внизу, кричащих что-то нечленораздельное, жаждущих зрелища. Звук опускающегося фиксатора для шеи, глухой щелчок, за которым следует абсолютная тишина в его сознании. Страх, острый как лезвие над ним, сменяется странным, почти облегчающим осознанием:
Это же сон…
Мысль пришла внезапно, с кристальной ясностью. Абсурдность ситуации, его, мирного Антуана, казнят за якобинские страхи! — слилась с сюрреалистичностью момента. Конечно, сон! Ужасный кошмар, но всего лишь сон. Он почти улыбнулся, ожидая пробуждения в своей постели, под стук дождя по крыше.
Щелчок. Скрип блока. Свист падающего лезвия.
Боль, всепоглощающая. Невыразимое давление, затем темнота.
* * *
Пробуждение
Антуан вздрогнул, широко открыв глаза. Не мягкая постель. Не стук дождя. Холодный каменный пол под щекой. Запах плесени, мочи и отчаяния. Камера в Консьержери.
Слава Богу! Кошмар… Это был просто кошмар! — мысль пульсировала, смешиваясь с остатками адской боли в шее, которая уже таяла, как мираж. Он сел, потирая лицо, дрожа от облегчения. Как же реалистично! Он даже вспомнил вкус страха, запах толпы…
Шаги за дверью. Скрип ключа. В камеру вошли двое стражников с каменными лицами.
— Антуан Дюваль, — прозвучал ледяной голос. — По приговору Революционного Трибунала, вы приговорены к смерти за предательство Республики. Вас ждет гильотина. Вставайте.
Ледяная волна прокатилась по его спине. Нет. Нет! Этого не может быть! Он же только что пережил это!
— Это ошибка! — хрипло выкрикнул он, отползая к стене. — Я уже был там! Это был сон! Я проснулся!
Стражи переглянулись с презрительным безразличием. Один грубо схватил его за руку.
— Все говорят, что это ошибка. Вставай, предатель. Твоя очередь зевнуть под Мадам.
Его снова потащили по темным коридорам. Тот же путь. Та же толпа. Тот же гул, ставший теперь симфонией чистейшего ужаса. Те же ступени. Тот же липкий эшафот. Сансон с его профессиональной, бездушной эффективностью. Холод доски на шее. Блеск лезвия.
Нет… Нет, нет, НЕТ! — кричал его разум. Я же проснулся! Это не сон! Это реальность! Но как…?
И снова, в момент перед последним щелчком фиксатора, осознание накрыло его, как ледяная вода:
Но это должен быть сон… Иначе…
Щелчок. Скрип. Свист. Боль. Темнота.
* * *
Пробуждение.
Каменный пол Консьержери. Знакомая решетка. Остатки невыносимой боли в шее, исчезающие слишком быстро.
Дверь открылась.
— Антуан Дюваль, по приговору Революционного Трибунала…
Цикл повторился. Слово в слово. Жест в жест. И снова — в сознании билось: Это сон! Проснусь сейчас!
И… Щелчок. Скрип. Свист. Боль. Темнота.
* * *
Пробуждение.
Камера. Стражи. Приговор. Толпа. Эшафот. Сансон. Доска. Лезвие. Боль. Темнота.
* * *
Пробуждение.
Камера. Стражи…
Десять раз. Сто. Тысячу. Время потеряло смысл. Сотни тысяч обезглавливаний. Каждая жизнь — лишь короткий путь от камеры к эшафоту, заполненный нарастающим ужасом и тщетными попытками что-то изменить. Он кричал о цикле стражам но они не слышали или смеялись.
Он пытался сопротивляться на эшафоте но Сансон и его помощники действовали с механической точностью, подавляя любое движение. И вновь но лезвие и боль, лезвие и боль. Каждый раз.
С другими моими произведениями можно ознакомиться вот здесь.