Трезор⁠⁠

В соседнем дворе скулит Трезор. Жалобно, тонко. Его будка почти под моим окном, открытым из-за душной вечерней жары.

Я перевернулась на другой бок, накрыла голову подушкой. Затылок тут же взмок и стало трудно дышать.

- Заткнись, псина тупая!

Приглушенный подушкой скрип двери. Звон разбившегося об будку стекла. Звяканье цепи. И невыносимый, рвущий сердце, собачий вой, болезненный скулеж.

В комнату зашла мама. Закрыла окно. Стащила с меня подушку. Чмокнула в соленую от пота и слез щеку. Взъерошила волосы. И так же молча ушла, оставив дверь приоткрытой.

Душно. Не уснуть.

Даже сквозь закрытые ставни слышно, как бушует пьяный сосед. Часы мерно тикают. Большая стрелка на двух.

Как там Трезор?

Сползаю с кровати. В доме каждая половица знакома. И двери не скрипят. Отец намедни смазал солидолом.

За старой вишней дырка в заборе.
Протискиваюсь боком.
Возле будки остро пахнет сивухой.

В свете полной июльской луны осколки блестят как звезды. И среди них, среди этих звезд, светлая куча шерсти, когда-то бывшая живой собакой.

Как же так, Трезор…

У крыльца другая куча. Темная, страшная.
Еще живая.
Мерзко воняющая перегаром, навозом и мочой.

Я сморю на нее и в груди закипает ярость.
И что-то еще. Древнее. Странное. Сердце стучит бешено, колотит в виски. Жар по телу волнами. И трясет как в ознобе. Ноги ватные. Не держат. Падаю на колени, в ладони впиваются осколки стекла. Но не больно. Сердце все чаще. Из горла хрип.

Крик.

- Стой!

Мама?

- Не здесь. Не сейчас.

- Мама…

Голос не мой. Воющий, лающий.

- Успокойся. Дыши ровно. Вот так. Молодец. Не время еще.

- Он Трезора убил.

…

- Мам, я оборотень?

- Полукровка.

- А ты?..

- Нет. Я волхв. Отец волк.

Мама улыбается. Ободряюще. Ласково.

- Хочешь чудо?

Я киваю. После пережитого очень хочется чудес.

- Тогда постой здесь. Я травы принесу. Не помнишь где мой посох?
- Резная палка? В сарае. Папа им дверь подпирает.
- Я схожу. Ты пока тут побудь.

Мама ловит мой взгляд. Испуганный. Жалкий.

- Не проснется. Не бойся.

Не проснулся.

Мать вернулась с отцом. Вместе они перетащили два тела, собачье и человечье, на середину двора. Мать расставила вокруг глиняные чаши. Насыпала в чаши пахучих лесных трав. Зажгла от лучины. Сизый дым завивался косами, сплетался куполом.

Отец обнял меня за плечи, подмигнул ободряюще. А я уж и не боялась вовсе. Интересно же!

Голос матери тихий, шепчущий. Слова и знакомые, и не знакомые одновременно. Кажется, вот-вот поймешь, но смысл их ускользает, теряется.

- А теперь смотри внимательно, - говорит отец.

Я смотрю. Во все глаза всматриваюсь в струящийся дым, на котором вспыхивают голубым и синим странные символы, похожие на птичьи лапы. А за дымом два тела уже как одно. Корчатся, плавятся, сливаются в единое целое. В одно мохнатое тело, не живое и не мертвое.

Посох взлетает, ведомый сильной материнской рукой, и опускается прямо на макушку новорожденного монстра. Дым в последний раз окутывает его и растворяется, будто впитавшись в длинную светлую шерсть, оставляя на ней темные серые пятна.

Утро умылось грозой.
Солнце, словно тоже умытое, красовалось на чистом небе, заглядывало в лужи, любуясь ясным своим ликом.

И в свете лучей его, столь же довольный собой и новой жизнью, что подарила ему моя мать, мчался, сбивая с высокой травы сияющие дождевые капли, крупный, крупнее обычной собаки, белый пес.

Трезор.


P.S. Сто лет ничего не писала, но что-то в последнее время так много чужой новой прозы на глаза попадается. Аж самой захотелось что-то написать)