То ли девушка, а то ли...⁠⁠

- Рип, быстро домой! – раздался пронзительный голос матери.

Снова мне не дали поиграть вволю, и я с понурой головой побрела домой.

- Опять ты за свое? Сколько раз я тебе говорила: не бегай с мальчишками, никаких войнушек! Вон, с девочками поиграй, в дочки-матери или там в прятки.

- Но, мам, с ними скучно! Они только и могут, что хвататься новыми платьями и ленточками. Даже дочки-матери – это повод похвастать куклой и ее нарядами. И почему я не могу играть с мальчиками? Лин же играет с ними, и родители ей не запрещают.

- Рип, я уже устала тебе объяснять одно и то же. Лин – настоящая девочка, поэтому она может делать все, что захочет. Даже если ее начнут подозревать, то достаточно будет ее раздеть, чтобы убедиться в том, что она девочка. Ты же должна вести себя так, чтобы тебя не заподозрили ни в чем.

- Потому что я не настоящая девочка, - вздохнула я.

- Да, именно поэтому.

- Но, мам, почему я не могу быть мальчиком, если я не настоящая девочка?

- Рип, мы много раз говорили об этом, - мама села на стул и прижала меня к себе. – Малыш, я очень-очень люблю тебя и больше всего на свете боюсь тебя потерять. Ты же знаешь, что у нас делают с мальчиками, когда им исполняется восемнадцать лет?

- Да, их забирают в лагеря, а потом отправляют на войну. И никто оттуда не возвращается.

- Не совсем, - грустно улыбнулась мама, - некоторые возвращаются, с тяжелыми ранами, без руки или ноги. Дурачок Грон вернулся целым, но у него проблемы с головой. Он раньше не был таким глупым, был обычным ребенком, смелым и непослушным, а с войны приехал вот таким. Ты же не хочешь стать таким?

Как всегда, пример дурачка Грона остудил меня. Здоровенный сильный парень постоянно сидел около дома, пускал слюну и улыбался. Мальчишки обзывали его, кидали в него грязью и собачьими какашками, а он только улыбался им, даже не поднимал руки, чтобы защититься. Его мама, изможденная высохшая тетка, выскакивала на улицу, разгоняла метлой хулиганов и потом долго ругалась на всю улицу, проклиная безмозглых детей, войну и свою жизнь. А потом она всегда начинала плакать и уходила обратно в дом. Я бы не хотела, чтобы моя мама плакала из-за меня и отмывала меня от какашек.

- Рип, пойми, ты у меня одна. Если с тобой что-то случится, я этого не переживу. Прости меня, что я заставляю тебя быть девочкой, - и мама заплакала.

Ну вот, опять я расстроила маму.

- Мам, я все понимаю. Я буду девочкой, как ты хочешь. Только можно мы мне волосы хотя бы немного пострижем, а то они скоро будут по полу елозить. У всех девочек во дворе волосы только до пояса или до лопаток, у Лин вообще стрижка, как у мальчика, а у меня уже до колен доросли. Да и ты замучалась меня заплетать каждый день.

- Глупыш мой, мне это только в радость. Мне очень нравятся твои волосы: такие мягкие, золотистые, как пшеница в конце лета. Будет жаль отрезать такую красоту.

Я притворялась девочкой всю свою жизнь, точнее жила, как девочка. Я привыкла думать и говорить о себе в женском роде. Мне даже переучиваться не пришлось, так как с самого рождения мама говорила обо мне и со мной, как с девочкой. Более того, лет до десяти я и считала себя девочкой. А правду я узнала только, когда во время прогулки с подружками в лесу мы дружно захотели пописать. Меня оставили присматривать за окрестностями, чтобы никто из мальчишек не вздумал подсмотреть, и я зачем-то обернулась посмотреть на девочек.

Это был настоящий шок для меня. В тот день я прибежала домой в слезах, крича:

- Мама, у меня что-то неправильное на писе. Это смертельно? Я умру?

Мама долго успокаивала меня, а потом рассказала мне правду. Точнее, полуправду. Она сказала, что я родилась девочкой, а потом стала превращаться в мальчика, но мальчиком я все равно никогда не буду, поэтому мне нужно продолжать жить, как девочка. Бред, конечно, но в тот момент я поверила ей.

Всю правду я узнала в четырнадцать лет. Что я на самом деле мальчик и родилась мальчиком, только мама, желая меня уберечь от участия в бесконечной войне, длящейся вот уже более тридцати лет и забирающей мужскую часть населения подчистую, скрыла это и растила меня девочкой.

Она наряжала меня в красивые платья и юбки, в отличие от подружек я никогда не носила штаны, у меня были длиннющие волосы, которые я научилась заплетать в тугие косы.

Но особенно трудно стало в шестнадцать лет. Во-первых, это из-за корсета. Тело у меня стройное, мама всегда следила за моей фигурой и заставляла дополнительно заниматься дома, чтобы не появилось ни одной жиринки.

- Лучше ты будешь выглядеть тощей девчонкой, чем откормленным битюгом, - постоянно говорила она.

Но против природы особо не пойдешь, плечи у меня постепенно раздавались вширь, талия сливалась с узкими бедрами, поэтому чтобы подчеркнуть наличие талии, мама стала затягивать меня в корсет. Кроме того, в корсет было удобнее набивать тряпки для изображения груди. И конечно, корсет я носила только как нижнее белье, под платьями и блузками.

Во-вторых, сложности появились с подружками. Все темы разговоров свелись к одному: мальчики. Кто как улыбнулся, кто как посмотрел, кто с кем уже целовался… На меня тоже пытались обращать внимание, но по совету мамы, я держала себя, как королева, задирала нос, презрительно улыбалась на их неуклюжие комплименты и язвила напропалую. В результате парни сочли меня гордячкой и задавакой и переключились на других. Подружки жалели меня и хотели перевоспитать, но я отвечала, что такая красавица, как я, достойна лучшего и буду ждать своего принца.

Мне не нравились мальчики, они не привлекали меня как романтические партнеры, у меня не замирало сердце, когда кто-нибудь из них окликал меня или дотрагивался до руки. На мое удивление, мама была этому рада. Я думал, что она будет заставлять меня заигрывать с ними или, того хуже, встречаться, но она хотела усидеть на двух стульях сразу: вырастить меня мужчиной, но чтобы все думали, что я женщина.

Девочки мне тоже не нравились. Я росла с ними всю свою жизнь, знаю все их привычки, все недостатки. Я вообще не воспринимала их отдельно от себя, ведь мы дружили и играли вместе с самого детства. Я пыталась представить, как целую одну из них, и у меня возникло мерзкое ощущение, такое же, как если попробовать поцеловать свою сестру или мать в губы по-настоящему.

Беда пришла, откуда не ждали.

Мы привыкли к постоянному военному положению, когда в полях работают одни женщины, сами заготавливают дрова, рыбачат, охотятся, строят дома. Девушки стараются забеременеть и родить до восемнадцати лет, потому что потом их ровесники уезжают и чаще всего навсегда.

Редкие счастливчики, пережившие пять лет обязательного срока службы, почти никогда не возвращаются в свои деревни, так как могут устроиться на лучшие места работы в городах, а также выгодно жениться на богатеньких дамочках.

Только калеки да чудаки, а также старики, избежавшие призыва, остаются в таких деревушках, как наша. Один-единственный здоровый мужчина, наш староста, жениться вообще не собирается, так как желающих погреть ему постель и так целая очередь. Ведь не все девчонки успевают забеременеть вовремя, а деревня у нас небольшая, не так много кандидатов в папаши.

И вот, в один обычный вечер староста приехал из города смурной и приказал собрать всех жителей деревни на площади. Всех, даже сопливых девчонок.

- Значит, так, - начал он, нахмурившись, - справедливая война против подлых захватчиков подходит к концу, и мы, народ, должны в едином порыве помочь своей стране и восстать… Тьфу, прокляни их демоны, - не выдержал он пафоса речи, явно скопированной откуда-то, - скажу просто и коротко. Нашему королю мало наших мальчиков, отправляемых на смерть. Он считает, что если бросит побольше людей в эту мясорубку, то сможет выиграть войну уже в ближайшие пару лет. Поэтому с этого года будут призываться и девки. Тихо! – рявкнул староста, заглушая начавшийся было женский вой. – Он не совсем дурак, обезлюдевшей страной править тоже не больно сладко, поэтому если девка до восемнадцати лет забеременела или родила, то остается дома. Я так думаю, что это придумано для того, чтобы побольше рожали, а не для того, чтобы девки воевали. Так что, если кто из девчонок еще порожней ходит, думайте.

И, оглядев замерших женщин, добавил:

- Учтите, девкам служить придется три года. И я не думаю, что их будут особо жалеть. Уж я знаю, о чем говорю.

Наш староста тоже отслужил свои пять лет. Почему он вернулся обратно в деревню - неизвестно, но про войну он говорить очень не любил даже выпимши, хотя вообще был мужиком бесстрашным.

Сказав все, что хотел, он ушел домой, скорее всего, чтобы напиться. А на площади бабы и девки принялись обсуждать новости, где-то слышались рыдания, где-то, наоборот, радостные возгласы. Мои подружки-ровесницы, а нам всем уже было под восемнадцать, а кое-кто был и постарше, восприняли новость радостно.

- Теперь уж моя мама не сможет запретить мне гулять с Киром, - воскликнула Эви.

- Да она тебя сама с ним в кровать уложит, да еще и свечку будет держать, - поддержала ее Ани.

- А мне что делать? - расстроенно пробормотала застенчивая Оми, - у меня-то парня нет.

- Да не переживай. Найдем мы тебе муженька. Или вон к старосте сходи, он мужик крепкий, быстро тебе ребеночка заделает.

- Придется тебе, Рип, умерить свои аппетиты, - обратилась Эви ко мне. Она давно уже ревновала своего Кира ко мне, так как когда-то он пытался за мной поухаживать. – Еще пожалеешь, что отшила всех парней.

Я смущенно улыбалась, ощущая, как внутри закручивается тугая пружина страха. Неужели все зря? Весь мой пожизненный маскарад, платья, корсеты, волосы эти проклятые… Бедная мама! Что она сейчас чувствует?

Я обернулась, ища ее взглядом, но не увидела. Неужели с ней что-то случилось? Я коротко извинилась перед девчонками и бросилась домой.

На удивление, мама выглядела бодро и почти нормально, только нарочитое воодушевление выдавало ее нервозное состояние.

- Ничего, Рип. Три года - не пять. Ты где-нибудь тихонько пересидишь их, и сразу домой. Только не вздумай волосы обрезать, они твое главное достоинство. Скоро ведь у тебя и лицо, и фигура будут меняться, сможешь своей копной их прикрыть.

- Мама, может, хватит? Как я буду там в корсет тряпки запихивать? Или в туалет ходить? И посмотри, у меня скоро начнет борода расти, мне ведь почти восемнадцать. И так чудо, что меня до сих пор не раскусили.

- Нет. Нет! – крикнула мама. – Не смей! Если тебя убьют, я не смогу этого пережить. Ты светленькая, если будешь аккуратно брить лицо, то никто ничего не заметит. В туалет можно и по ночам ходить, прикинешься, будто стесняешься.

- Мама! – крикнула я.

- Нет, Рип! – тут она не выдержала и разрыдалась. – Пообещай мне! Ты никому не скажешь, кто ты. Вот вернешься оттуда, и тогда сможешь делать все, что захочешь. Повторно туда никого не забирают. А до тех пор не говори. Пожалуйста! – мама в слезах опустилась на колени и обняла меня за ноги. – Рип, ты единственная моя радость. Пожалуйста! Пообещай мне.

Я пообещала.

День, когда приехали вербовщики, я встретила с облегчением и практически радостью... Последние полгода были крайне тяжелые для меня.

Любимые подружки быстро разобрали себе мальчиков и старательно делали все, чтобы забеременеть. Обычно перед отправкой новой партии будущих вояк в деревне игрались свадьбы — остаться вдовой после двух-трех месяцев брака было все-таки лучше, чем растить единственного ребенка, рожденного вне брака. Да и восемнадцатилетним мужьям было приятно осознавать, что где-то там их ждет жена, которую они запомнят на всю свою короткую жизнь молодой, красивой и влюбленной.

Но в этот раз свадеб почти не было. Да и зачем нужен был этот фарс, если даже родители девушек каждый месяц со страхом ждали прихода «красных» дней.

Мои ровесницы особенно старались в первые два месяца, чтобы к приходу вербовщиков живот был уже виден, ведь неизвестно, как будут определять, беременна ли девушка. Рисковать в таком деле никто не хотел.

Спустя четыре месяца после памятного выступления старосты некоторые неудачливые девчонки потянулись по ночам в его дом. Я понимала их ход мыслей: раз не получается залететь от своих сверстников, нужно обратиться к мужчине поопытней.

Мальчишки в деревне сначала радовались, но чем ближе подступал тот самый день, тем печальнее становились их лица. Кто-то успел прикипеть сердцем к своей избраннице, кто-то начинал задумываться о своем грядущем отцовстве и понимать, что, скорее всего, никогда не узнает, кто у него родился: сын или дочь, не увидит лица своего ребенка, а кто-то просто боялся смерти.

Мне тоже изрядно досталось. Сначала мне надоедали приставаниями и скабрезностями ранее отвергнутые ухажеры:

- Рип, теперь-то ты снизойдешь до простых деревенских парней? Небось помирать-то не больно хочется!

- Да, всего разок-другой потерпеть, зато потом живи себе спокойно.

- Ты выбирай, Рип, да только недолго. У нас тут очередь уже выстроилась.

- А, может, ей Грон милее? Он-то парень видный.

Я улыбалась и старалась пройти мимо них побыстрее.

Подружки не отставали от ребят, им всем моя девственность не давала покоя. Возможно, из-за меня они чувствовали себя ущербными, ведь они быстренько распрощались с остатками гордости ради спасения жизни, и только моя неприступность показывала им, как недорого стоила их честь.

Я не могла рассказать им правду и не могла сказать, например, о своей невозможности забеременеть. Если бы мы жили в городе... Но тут, в нашей деревеньке, все про всех знали, никто из парней не мог похвастаться моей благосклонностью, а следовательно, откуда мне было знать про пустопорожность.

В конце концов, меня все в деревне дружно решили возненавидеть. Я слышала шепотки о том, что «этой недотроге легче сдохнуть, чем подпустить к себе мужика», что «да у нее все тело в чирьях, вот она и боится раздеться», «ну и пусть сдохнет, дура».

Дома было не легче: мама то усердно делала вид, что ничего страшного не произойдет, то убеждала себя, что за полгода война вдруг закончится, то начинала рыдать и оплакивать мою и свою судьбу. Я старалась в такие моменты забиваться в дальний угол и ждать, когда ее приступ пройдет. Только одно ее успокаивало: когда я распускала свои волосы, спадающие до самых пят, и она ласково их расчесывала, перебирала и переплетала, изобретая все новые и новые прически из кос.

- Ты только не позволяй их остричь, Рип. Слышишь? Ни за что не стриги. Лицо у тебя уж больно скуластое да острое, все сразу поймут, что ты … ну, ненастоящая девушка. Да и уж больно красивые они у тебя.

Как-то вечером к нам заглянул староста. После традиционных приветствий он попросил разрешения поговорить со мной да с мамой.

Смущенно покашляв и опустив глаза, староста начал:

- Ири, ты извини за этот разговор, я уж как мог откладывал, но ты сама подумай: неужели тебе не жалко своей дочери? Ты же всю жизнь над ней тряслась, как курица над яйцом, из-за каждого ее чиха изводила себя, над каждым синяком причитала.

Я и раньше думал, что зря ты ее в такой строгости держишь. Где она в нашей глуши себе бы принца отыскала? Ну или не принца, а хотя бы справного мужика, вернувшегося. Я понимаю, ты не хотела, чтобы она, как и ты, весь век в одиночку мыкалась да ребеночка поднимала. Но сейчас-то ты ее же своими руками губишь! Ири, оттуда здоровые парни вернуться не могут, а уж Рип у тебя вообще тростиночка, куда ей воевать.

Мать, как поняла, о чем речь пойдет, уткнулась в пол и больше глаз не поднимала. То ли слушала, то ли молча плакала. Даже у меня щеки покраснели от его слов.

Староста продолжил:

- Я не любитель много болтать, но тебе скажу то, что никому не говорил: даже тех счастливчиков, что умудряются продержаться все пять лет и сохранить руки-ноги, насильно заставляют подписаться еще на одну пятерку. Я вырвался оттуда чудом, прикинулся дураком наподобие нашего Грона, но не каждый раз проходит такая штука.

По лицу мамы текли слезы, но она даже не делала попытки их утереть.

- Ири, самому стыдно говорить такое, но если уж ты не хочешь, чтобы над Рип смеялись или что-то подобное, я могу помочь. Ни слова никому не скажу, чай, не мальчишка уже. Дети от меня здоровенькие все, сама знаешь. Да и я не брошу ее, помогать буду, чем смогу. Жениться, уж извини, не буду, тут у меня свои причины.

Ты не подумай, что я из похабных мыслей каких к тебе пришел. Рип у тебя, конечно, красавица, каких мало, волосы вон какие отрастила, но мне и так баб хватает. Жаль мне ее, да и тебя, дуру. Ты ж себя со свету сама сживешь, если с ней что случится.

В общем, подумай, Ири. Я второй раз не приду, и так тошно. Но времени думать да решать уже и не осталось почти. И ты, Рип, сама думай, не все за мамкину юбку держаться. Не мать твоя умирать пойдет.

Не дожидаясь ответа, староста поднялся и поскорее вышел за дверь. Мама, едва дождавшись его ухода, разрыдалась, а я даже и не знала, чем ее утешить.

Единственной отрадой для меня стал лес за деревней. Я не могла избежать отправки на войну, зато я могла хоть как-то подготовить себя к ней. Я бегала кругами по узким тропинкам, карабкалась по деревьям, подвязав подол юбки к поясу, училась кидать шишки в цель. К сожалению, единственным, кто мог бы меня поучить пользоваться оружием, был староста, а я после того разговора боялась даже взглянуть лишний раз на него, да и он тоже избегал нашу семью.

Поэтому, когда в деревню приехали вербовщики, я впервые за долгое время смогла вздохнуть с облегчением: наконец, это тягостное ожидание закончилось. Пусть дальше будет только хуже, но я встречусь уже с таким пугающим будущим, а не буду ждать его, каждый вечер представляя все новые и новые кошмары для себя, не буду слушать каждодневные материны причитания и злорадные насмешки односельчан.

Продолжение следует... (по тегу "То ли девушка")