Сомнамбула. Часть 1⁠⁠

Глава 1: Тускнеющий мир и вкус холодного кофе

Когда мир начал терять свои краски, я сидел в небольшом кафе неподалеку от метро «Новокузнецкая» и ел сэндвич с тунцом. Помню, тунец был суховатым, а майонеза положили слишком много. Напротив меня сидела Анна. Она помешивала свой латте длинной ложечкой, и звук ударов металла о стекло казался мне в тот момент самым важным звуком во вселенной.

Это был 2019 год. Или, может быть, начало 2020-го. Границы между годами тогда еще имели значение, они были как аккуратные разделители в библиотечном каталоге.

— Дима, ты когда-нибудь задумывался о том, куда уходит время, которое мы не используем? — спросила она.

Я посмотрел на ее пальцы. У Анны были тонкие, почти прозрачные пальцы, которыми она виртуозно писала код на Python. В нашей IT-компании её считали гением архитектуры данных. Я же занимался более приземленными вещами — поддерживал системы, которые работали бы и без меня, если бы мир был чуть более совершенным.

— Время никуда не уходит, — ответил я, отпивая остывший кофе. — Оно просто наслаивается. Как годовые кольца на дереве. Мы внутри него, как личинки в древесине.

Анна улыбнулась. Это была та самая улыбка, из-за которой я решил, что через пару месяцев сделаю ей предложение. Мы уже присмотрели квартиру на Соколе — с высокими потолками и окном в ванной. В то время казалось, что жизнь — это хорошо отлаженный алгоритм с предсказуемым результатом.

Работа в «Техно-Сфере» (так называлась наша компания) приносила достаточно денег, чтобы мы не думали о ценах в меню. Мы летали в Лиссабон, чтобы просто поесть паштейш на набережной, и в Исландию, чтобы помолчать на фоне черных песков. В 2018-м я получил бонус за запуск облачной платформы, и мы купили два велосипеда, на которых объездили все парки Москвы.

Тогда мир был цветным. Я помню ярко-синий цвет неба над Москва-Сити, сочный зеленый цвет травы в парке Горького и оранжевый свет ламп в барах, где мы зависали с друзьями по пятницам. Мы пили крафтовое пиво, обсуждали нейросети и верили, что прогресс — это прямая линия, идущая вверх.

Но в 2020-м что-то надломилось.

Сначала это было похоже на легкое искажение линзы. Знаете, когда вы долго смотрите на экран, и буквы начинают едва заметно двоиться. Глобальный кризис, пандемия — все это объясняло тревогу, но не объясняло серость.

Цвета начали вымываться. Не сразу, а постепенно, как на старой фотографии, оставленной на солнце. Люди стали тише. Разговоры в офисе превратились в обмен функциональными фразами. Мы с Анной все так же жили вместе, но по вечерам все чаще просто сидели в разных углах комнаты, слушая, как гудит холодильник.

— Тебе не кажется, что воздух стал тяжелее? — спросила она однажды вечером. Мы пили вино, которое стоило слишком дорого для того разочарования, которое оно принесло.

— Наверное, это просто давление, — ответил я.

— Нет, Дима. Не давление. Как будто кто-то выкручивает регулятор насыщенности на телевизоре. С каждым днем всё на один децибел тише, на один тон бледнее.

Я не нашелся, что ответить. Я просто смотрел на её ухо — у Анны были удивительно правильной формы уши — и чувствовал, как внутри меня растет пустота.

***

В офисе «Техно-Сферы» на 24-м этаже стеклянной башни тоже происходило странное. Наша компания занималась разработкой систем жизнеобеспечения для «умных городов». Мы создавали симуляции, предсказывали поведение толпы, анализировали потребление ресурсов.

Однажды мой коллега и близкий друг Игорь — человек, который мог выпить литр виски и на следующее утро пробежать марафон — пришел на работу с абсолютно пустыми глазами.

— Дима, я сегодня видел кошку, — сказал он, присаживаясь на край моего стола.

— И что? В Москве полно кошек, Игорь.

— Нет, ты не понял. Она была прозрачной. Не как привидение в кино, а просто... сквозь нее был виден асфальт. И она не мяукала. Она издавала звук, похожий на шум ненастроенного радио.

Я рассмеялся, но внутри кольнуло холодком. В тот же день у нас в серверной произошел сбой, который никто не смог объяснить. Данные просто исчезли, а потом вернулись, но в них появились записи о людях, которые никогда не существовали. Профили с именами, фотографиями, адресами, но когда мы пытались их проверить, выяснялось, что таких домов нет, а улицы были переименованы еще пятьдесят лет назад.

— Это баг в системе индексации, — уверенно сказал наш техдиректор.

Но мы-то знали, что это не баг. Это была трещина.

В те годы — с 2020-го по 2022-й — я часто видел странные сны. Мне снилось, что я нахожусь в огромном бетонном колодце без окон и дверей. На дне колодца стоял проигрыватель, который бесконечно крутил одну и ту же пластинку с оперой Беллини «Сомнамбула». Музыка была приятной, но от нее веяло таким холодом, что я просыпался в липком поту.

Анна в это время стала одержима идеей «сохранения». Она начала записывать всё. Наши диалоги, звуки улицы, рецепты блюд, которые мы готовили. У неё в кладовке скопились десятки жестких дисков.

— Зачем тебе это? — спрашивал я, наблюдая, как она устанавливает очередной микрофон на подоконнике.

— Потому что реальность утекает, Дима, — говорила она, не оборачиваясь. — Она просачивается сквозь пальцы, как песок. Если мы не сохраним её, то скоро проснемся в абсолютном ничто.

Помолвка так и не состоялась. Не потому, что мы разлюбили друг друга. Просто само понятие «будущее» стало казаться какой-то нелепой шуткой, анекдотом, рассказанным на похоронах. Мы продолжали спать в одной кровати, но между нами как будто выросла стена из тонкого, почти невидимого льда.

Последнее, что я помню из «той» жизни — это осень. Листья на деревьях не стали золотыми. Они просто пожухли и приобрели цвет грязного картона. Мы с Анной стояли на балконе, и я хотел сказать ей что-то важное. Что-то о том, что нам нужно уехать, спрятаться, найти место, где цвета еще живы.

Но я ничего не сказал. Я просто смотрел на серый горизонт Москвы.

А потом наступила темнота.

***

Когда я открыл глаза, первое, что я почувствовал — это запах. Это был не запах города, не запах пыли или озона. Это был стерильный, математически выверенный запах чистоты, смешанный с легким ароматом синтетической мяты.

Я не мог пошевелиться. Моё тело было упаковано в нечто мягкое и плотное, словно я был куском дорогого фарфора в транспортной коробке. Перед глазами плавал тусклый голубоватый свет.

«Где я?» — подумал я. Мысль была вялой, как муха в октябре.

Слышалось тихое шипение — так работает кондиционер в очень дорогом отеле или система фильтрации в аквариуме. Постепенно ко мне начали возвращаться ощущения. Я почувствовал свои пальцы, потом руки, потом тяжесть собственного затылка.

Крышка капсулы — теперь я понял, что это была капсула — бесшумно отъехала в сторону.

Я попытался сесть. Голова закружилась, и мир на мгновение превратился в калейдоскоп серых пятен. Когда зрение сфокусировалось, я увидел, что нахожусь в огромном зале. Таких капсул здесь были десятки, если не сотни. Они уходили ровными рядами в полумрак, напоминая гигантские соты какого-то технологического улья.

— О, вы проснулись. К сожалению, раньше графика, — произнес голос.

Голос был сухим и бесстрастным, как звук рассыпающихся сухих листьев.

Я повернул голову. Рядом с моей капсулой стоял человек в безупречно белом халате. На вид ему было около шестидесяти, тонкие черты лица, очки в строгой оправе. Он что-то отмечал в планшете.

— Кто вы? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не пользовался связками лет десять.

— Меня зовут доктор Андрей Андреевич Арсеньев, — ответил он, не поднимая глаз. — И я бы на вашем месте не спешил вставать. Гравитационная адаптация еще не завершена.

— Какая адаптация? Где Анна? Который сейчас год?

Доктор наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было сочувствия, только вежливое любопытство исследователя.

— Сейчас 2033 год, Дмитрий. Для вас это был бы плюс-минус тот же год, который вы помнили последним, если бы проснулись по намеченному графику, идеальной точности, конечно, мы не ожидаем.

Я замер. 2033-й? Этого не могло быть. Мне было тридцать, когда... когда что? Когда я заснул? Но я не помнил, как засыпал. Я помнил балкон, серые листья и холодный кофе.

— Вы находитесь в Убежище №4, — продолжал Арсеньев. — Это специальный центр восстановления. Мы вытащили вас практически из небытия.

— Восстановления чего? — я попытался спустить ноги с края капсулы. Мышцы слушались плохо, но в них ощущалась странная, непривычная плотность.

— Понимаете, Дмитрий... мир за пределами этого центра сильно изменился. Глобальные катаклизмы, серия локальных конфликтов, экологический коллапс. Довольно много людей погибло. Но технологии при этом успели резко шагнуть вперед. Мы научились восстанавливать человеческий организм по фрагментам ДНК, остаткам костной ткани и сохранившимся нейронным отпечаткам мозга.

Он сделал паузу, словно давая мне время переварить информацию.

— Вы — «восстановленный». Мы реконструировали ваше тело и загрузили в ваш мозг ваши же воспоминания, которые удалось извлечь. Но была одна проблема.

Я смотрел на свои руки. Они выглядели точно так же, как в мои тридцать. Те же шрамы на костяшках от падения с велосипеда в 2018-м. Та же родинка на левом запястье.

— Какая проблема? — спросил я.

— По-хорошему, психика не выдерживает резких переходов, — Арсеньев подошел ближе. — Если бы мы просто вернули вас к жизни в нынешнем мире, ваш мозг бы испытал сильную нагрузку от шока. Поэтому мы используем «плавную достройку». Мы берем ваши последние реальные воспоминания и осторожно добавляем к ним вымышленные, сглаженные события. Чтобы подвести вас к моменту пробуждения постепенно. Чтобы вам казалось, будто мир просто медленно старел вместе с вами, вы как обычно легли спать, а проснулись практически на следующий день.

Я вспомнил ту серую Москву 2020-х.

— Значит, та серость... те странные сны... это была «достройка»?

— В вашем случае произошел сбой, — доктор нахмурился. — Вы начали осознавать ложность декораций слишком рано. Ваши воспоминания из-за пробуждения оборвались на восемь с небольшим лет раньше до расчетного срока. И вы не единственный. Таких, как вы — проснувшихся преждевременно — сейчас семеро.

Я попытался встать. На этот раз мне это удалось. Но как только я выпрямился, я почувствовал нечто невероятное. Мое тело казалось легким, как пушинка, хотя я чувствовал, что вешу столько же, сколько раньше. Я сделал шаг и чуть не подпрыгнул до потолка.

— Что со мной?

— Ошибка в калибровке биосинтеза, — Арсеньев вздохнул. — Ваше тело было сконструировано с избыточным запасом прочности. В конфигурации структурирования была настройка для возможности создания людей, подготовленных к условиям измененной гравитации — была гипотеза, что планетарные изменения на это повлияют. Гравитация не изменилась, а вот ваши мышцы и кости — да. Вы сильнее, быстрее и выносливее любого человека, жившего в ваше «первое» время. У некоторых других пробудившихся, синтез произошел также со сбоем, но с другой настройкой.

Я посмотрел в окно в конце зала. Окно было узким, из толстого бронированного стекла. За ним простиралось нечто, что когда-то было землей. Небо было цвета запекшейся крови, а вместо зданий виднелись лишь обглоданные скелеты из бетона и ржавого металла.

— Это и есть настоящий мир? — прошептал я.

— Да, — ответил доктор. — Медленно умирающий, отравленный мир. Но мы здесь, чтобы вернуть его. Мы восстанавливаем популяцию. Без необходимости растить детей, без долгого воспитания. Мы возвращаем взрослых, готовых специалистов с опытом. Чтобы вы могли начать все сначала.

Я вспомнил Анну. Если я здесь, если меня восстановили...

— Где она? — я схватил Арсеньева за плечо. Мои пальцы сжались на его руке сильнее, чем я планировал, и я услышал, как хрустнула ткань халата. Доктор поморщился, но не отстранился.

— Видимо, вы имеете ввиду свою возлюбленную, что логично. У меня в вашем профайле отмечено, что её биологического материала не было найдено, Дмитрий. Сожалею. Скорее всего, она... не попала в программу восстановления.

Внутри меня что-то оборвалось. Весь этот технологический рай, вся эта вторая жизнь показались мне бессмысленными, как пустая консервная банка.

— Идемте, — сказал Арсеньев. — Я покажу ваш жилой блок, а спустя пары-тройки дней адаптации, думаю, смогу познакомить вас с остальными «сбойными». Вам нужно учиться жить в этом новом доме.

Глава 2: Стеклянный террариум и шепот костей

Меня поселили в жилом блоке «Гамма». Если бы не отсутствие окон и легкое гудение вентиляции, это место вполне могло бы сойти за бюджетный отель в пригороде Осло. Светлые стены, мебель из прессованного пластика, имитирующего светлый дуб, и абсолютная, стерильная тишина. Первые дни я не покидал своего «номера», привыкал к телу, ощущениям и новым мыслям.

На третий день вместо обеда, который приносила пожилая женщина в бежево-сером халате с маленьким пучком седых волос на затылке, мне выдали новую одежду — таких же бежево-серых оттенков комбинезон и попросили проследовать в столовую. В столовой я встретил остальных. Нас было семеро — тех, чьи капсулы дали сбой.

Там был рослый мужчина по имени Максим, в прошлом — профессиональный пловец, а ныне — человек, способный согнуть стальной лом, словно тот был сделан из теплого воска. Была девушка Лиза, бывшая скрипачка, которая теперь слышала ультразвук и шепот людей за тремя бетонными стенами. Еще двое айтишников, как и я, врач-хирург и пожилой архитектор. При первом знакомстве они не поделились своими «особенностями» нового тела, так как были молчаливы и воспринимали новую встречу без каких-либо видимых эмоций.

Мы сидели за длинным столом и ели пасту. На вид это были обычные пенне, но на вкус — нечто совершенно лишенное индивидуальности. Как будто кто-то взял идею макарон и возвел её в абсолют, убрав запах пшеницы и текстуру теста.

— Значит, ты тоже видел «серый мир»? — спросил Максим, аккуратно держа вилку. Его пальцы были настолько мощными, что он, казалось, боялся её раздавить.

— Видел, — ответил я. — Москва, 2022-й или 2023-й. Всё спуталось и медленно выцветало. Я думал, это депрессия.

— Нам всем скармливали одну и ту же сказку, — Лиза отодвинула тарелку. Она выглядела изможденной, но была разговорчива в отличие от остальных. — «Достройка памяти». Они говорят, что это для нашего блага. Чтобы мы не сошли с ума от того, что мир сгорел. Но вы заметили? В этих фальшивых воспоминаниях нет деталей. Я помню, как играла Баха, но я не помню запаха канифоли. Я помню свою квартиру, но не могу вспомнить, что лежало в верхнем ящике комода.

— Зато мы помним, как умирали, — внезапно подал голос архитектор, старик с глубокими морщинами. Его звали Борис. — Вернее, не помним, а чувствуем. Это как фантомная боль.

Все замолчали. Я понял, о чем он. Каждую ночь этих трех новых дней, когда я закрывал глаза в своей стерильной комнате, ко мне приходили сны. Это не были сны о «серой Москве». Это были вспышки: невыносимый жар, запах паленой резины, звук рвущегося металла и внезапная, абсолютная тишина, в которой гаснет сознание. Похоже, это были наши истинные воспоминания — последние секунды перед тем, как мы перестали существовать в первый раз.

— Ученый, этот Арсеньев, говорит, что нас восстановили для «возрождения цивилизации», — я посмотрел на своих товарищей. — Но вы верите в это? Зачем цивилизации нужны люди, которые могут прыгать на три метра в высоту?

— Или люди, которые могут слышать сердцебиение охраны в другом конце коридора, — добавила Лиза. — Мы не просто «восстановленные». Мы — прототипы. Модернизированные модели.

— Но для чего? — Максим сжал кулаки. — Восстанавливать популяцию можно и обычными людьми. А нас готовят к войне. Я чувствую это по тому, как они на нас смотрят. Как на новые инструменты, которые нужно откалибровать.

***

Следующие несколько дней превратились в бесконечный цикл тестов и тренировок. Убежище было огромным. Глубоко под землей или внутри мощной бетонной крепости (мы так и не поняли) располагались полигоны.

Мое новое тело было чужим. Это было как управлять очень мощным спортивным автомобилем, когда ты всю жизнь ездил на старом велосипеде.

— Дмитрий, попробуйте преодолеть этот барьер, — Арсеньев стоял за бронированным стеклом на наблюдательном мостике.

Передо мной была стена высотой в три с половиной метра. Раньше я бы даже не подумал об этом. Но сейчас я чувствовал, как в моих бедрах скапливается энергия, похожая на сжатую пружину.

Я сделал шаг, другой — и толкнулся.

Мир на мгновение замер. Я не просто подпрыгнул, я взлетел. Гравитация, о которой говорил доктор, казалась мне теперь лишь условностью, легким неудобством. Я приземлился на вершину стены так легко, словно спрыгнул с табуретки. Мои суставы не почувствовали удара. Кости были твердыми, как титан.

— Хорошо, — голос Арсеньева в динамиках был сухим. — Пульс сто десять. Сатурация в норме. Теперь спуститесь и поднимите груз.

Груз весил около двухсот килограммов. Я обхватил его. По всем законам физики, которые я знал в «первой жизни», мои позвонки должны были рассыпаться. Но я просто выпрямил спину. Вес ощущался, но он не был непосильным. Это было странное, почти пугающее чувство абсолютной власти над материей.

Вечерами мы, «сбойные», собирались в столовой и шепотом обсуждали свои подозрения.

— Вчера я слышала разговор Арсеньева с кем-то из руководства, — Лиза придвинулась ближе к нам. Её слух становился всё острее. — Они говорили о «первой партии». Сказали, что основная масса восстановленных — с полсотни или сотня людей — скоро проснутся. Но их разум уже «отформатирован». У них не будет сбоев. Они будут абсолютно лояльны.

— А мы? — спросил я.

— А мы — брак, — Лиза грустно улыбнулась. — Брак, который оказался слишком полезным, чтобы его просто утилизировать. Они боятся нас, Дима. И в то же время мы им нужны. Снаружи что-то происходит. Что-то, с чем их обычная охрана не справляется.

В тот вечер Убежище впервые содрогнулось. Это не было похоже на обычное землетрясение. Гул шел откуда-то сверху, тяжелый, ритмичный, сопровождаемый серией глухих взрывов. На потолке столовой появилась тонкая трещина. Она была похожа на русло реки на карте — кривая, предвещающая беду.

***

Через два дня к нам пришел человек, которого мы раньше не видели. Он не носил белый халат. На нем была серо-стальная форма без знаков различия, но по тому, как вытянулись в струнку охранники при его появлении, было ясно — это кто-то важный.

— Меня зовут полковник Громов, — представился он. У него было лицо, высеченное из гранита, и глаза цвета зимнего моря. — Я отвечаю за оборону Убежища. Доктор Арсеньев, вероятно, уже рассказывал вам о вашей уникальности.

Мы молчали. В текущих обстоятелствах — это тоже форма диалога, часто более насыщенная, чем слова.

— Мир снаружи — это не просто развалины, — продолжал Громов, расхаживая перед нами. — Скорее поле боя. Есть группы людей... мы называем их «протестантами» или «отступниками». Это те, кто выжил и потомки тех, кто не попал в программу восстановления. Они живут в руинах, они мутировали, они полны ненависти к нам. Они считают, что мы — причина их невзгод, хотя мы лишь хотим вернуть порядок.

Он остановился и посмотрел прямо на меня.

— В данный момент они атакуют наши внешние фильтрационные станции. Если они их разрушат, воздух в Убежище станет непригодным для дыхания рано или поздно. Мои солдаты обучены, но они обычные люди. А «протестанты» используют партизанскую тактику и знание местности.

Громов сделал паузу, давая нам возможность осознать серьезность момента.

— Я предлагаю вам сделку. Вы поможете нам отбить атаку. Взамен вы получите статус полноправных граждан и право свободного передвижения по жилым секторам Убежища после того, как ситуация стабилизируется. Это ваш шанс доказать, что вы не «сбой системы», а её элита.

Мы переглянулись. В глазах Максима я увидел азарт. В глазах Лизы — страх. А внутри меня шевельнулось нечто иное.

Это был шанс. Не шанс стать «элитой», а шанс наконец-то увидеть то, что находится за пределами этих стерильных стен. Увидеть настоящий мир, каким бы страшным он ни был.

— Мы согласны, — сказал я за всех. — Но при одном условии. Мы пойдем как отдельная группа. Своим снаряжением и под своим командованием в полевых условиях.

Громов едва заметно улыбнулся.

— Справедливо. Экипировка будет готова через час.

Когда он ушел, Борис тихо сказал: — Вы понимаете, что мы только что подписали контракт с дьяволом?

— Мы просто берем билет в один конец, Борис, — ответил я. — А там разберемся, в какую сторону идти.

***

Нас вывели через шлюз сектора «Север».

Первое, что я почувствовал — это холод. Это был не тот бодрящий холод московской зимы, а мертвый, сухой мороз, который, казалось, вытягивал влагу прямо из пор кожи. Небо было затянуто плотным слоем серо-коричневых облаков. Солнце просвечивало сквозь них тусклым, болезненным пятном.

На нас была специальная экипировка: легкая броня, шлемы с дополненной реальностью и тяжелые автоматические винтовки, которые в моих руках казались игрушечными.

— Вижу движение, — голос Лизы в наушниках дрожал. — Справа, за руинами торгового центра. Их там много. Сердца стучат быстро... слишком быстро для людей.

— Приготовиться, — скомандовал Максим.

Бой начался внезапно. Из-за обломков бетона посыпались выстрелы. Пули были как будто пластиковые или из какого-то полимера, поэтому в большинстве своем рикошетили от нашей брони, но могли пробить открытую ткань или стекло шлема. Но, благодаря нашим новым рефлексам, мы двигались быстрее, чем противник успевал нажимать на спуск.

Я прыгнул. Один прыжок перенес меня через завал высотой с двухэтажный дом. Я приземлился прямо за спинами атакующих. Это были люди в обносках, обмотанные грязными тряпками, с самодельным оружием. Их лица были закрыты респираторами.

Я не хотел убивать. Я просто бил их прикладом, используя свою сверхчеловеческую силу ровно настолько, чтобы вырубить.

— Они отступают! — крикнул кто-то из соседней группы солдат Убежища.

Протестанты начали отходить вглубь серых развалин. Я преследовал одного из них — фигуру в длинном сером плаще, которая двигалась удивительно грациозно для этого ада.

Фигура зацепилась за арматуру и упала. Капюшон и респиратор слетели.

Я замер. Время остановилось. Это было как в одном из моих снов, только на этот раз я не спал.

Это была Анна.

Те же тонкие черты лица, та же линия подбородка. Но её глаза... в них не было того света, который я помнил. В них была лишь ярость и бесконечная усталость. Она смотрела на меня, на мою высокотехнологичную броню, на мой шлем, закрывающий лицо, и видела в мне лишь монстра. Смертельного врага.

— Анна? — прошептал я.

Она не ответила. Она вскочила, схватила свой обрез и выстрелила в мою сторону. Пуля со звоном ударилась о мой нагрудник. Она не узнала меня. Да и как она могла узнать человека, который должен был погибнуть десять лет назад, а теперь стоит перед ней в образе киборга из Убежища?

Она бросилась бежать в темный провал разрушенного здания.

— Стоять! — я хотел броситься за ней, но путь мне преградили двое солдат Убежища, которые следовали за нами. Они наставили на меня винтовки.

— Объект уходит, Дмитрий. Нам приказано не углубляться в жилой массив. Возвращайтесь в строй. Это приказ полковника.

Я смотрел на темный проем, где исчезла Анна. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас сломает мои новые, сверхпрочные ребра.

Она была жива. Но она была на другой стороне.

***

Когда мы вернулись в Убежище, атмосфера внутри изменилась.

Спустя неделю, произошло то, чего так ждал Арсеньев — проснулась первая массовая партия «восстановленных». Десятки и может даже сотни людей выходили из капсул. Но это были не мы. Они двигались как будто бы синхронно, они даже улыбались какими-то одинаковыми, слегка заторможенными улыбками. Им уже загрузили «правильные» воспоминания. Для них мир Убежища был единственным надежным местом, которое нужно защищать от «террористов» снаружи.

Наша группа из семи человек окончательно раскололась.

Двое айтишников и врач, впечатленные мощью Убежища и испуганные жестокостью протестантов, приняли сторону Громова.
— Здесь безопасно, — говорили они. — Снаружи — смерть. Мы будем защищать этот дом.

Лиза и Борис сомневались. Они увидели ужас войны, но всё еще боялись Убежища.

А я... я знал, что не останусь здесь.

В тот же вечер меня вызвали на аудиенцию. Не к Арсеньеву и не к Громову.

Меня привели в верхний ярус, где коридоры были застелены коврами, а в воздухе пахло настоящим табаком и старой бумагой. За массивным столом сидел человек. На вид ему было около шестидесяти, но в его осанке чувствовалась сталь. Я узнал его лицо. Я видел его на экранах телевизоров в «прошлой жизни». Это был лидер нашего государства до его падения — я помнил его среди первых лиц страны, как надежного заместителя президента того времени, тот самый, кто часто мелькал в новостях и отвечал на самые неудобные вопросы журналистов, когда мир еще был цветным. Вероятно, впоследствии он принял власть в свои руки.

Он не был «восстановленным» из обрывков как у нас, но явно был синтезирован. Он выглядел так, будто просто проспал эти десять лет в лучшей каюте первого класса.

— Садись, Дмитрий, — сказал он, указывая на кресло. Перед ним стояла чашка чая. Пахло бергамотом. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты встретил её там, в руинах.

Я промолчал, садясь напротив. Мои чувства были обострены до предела. Я слышал тиканье его часов — дорогих механических часов, которые пережили апокалипсис.

— Мы были знакомы, Дмитрий. Мой сын работал с тобой в одной компании, мы пересекались на приемах и IT-конференциях. Ты был талантливым парнем. Жаль, что всё так обернулось.

— Что здесь происходит на самом деле? — спросил я, глядя ему в глаза.

Лидер усмехнулся. Это была печальная, мудрая и абсолютно холодная усмешка.

— Мы спасаем то, что осталось от идеи человечества. Протестанты — это хаос. Они — энтропия. Мы — порядок. Да, мы правим память, потому что правда слишком тяжела. Ты — сбой, Дмитрий. Но ты ценный сбой. Твоя Анна... она теперь лидер одной из самых радикальных ячеек. Она ненавидит всё, что мы строим. Она не узнает тебя, даже если ты снимешь шлем. Для неё ты — порождение кошмара.

Он пододвинул ко мне вторую чашку чая.

— У тебя есть выбор. Я могу дать тебе свободу. Прямо сейчас. Ты выйдешь за ворота, пойдешь в руины, найдешь её. Но будь готов: они либо убьют тебя сразу, либо замучают, пытаясь выведать секреты Убежища. Для них ты — не Дима. Ты — оружие врага.

Он сделал глоток чая.

— Либо ты останешься здесь. Станешь моим личным оперативником. Мы вместе наведем порядок. И когда мир станет безопасным, мы попробуем восстановить её настоящую личность. Мы найдем её ДНК, мы сможем «перезаписать» ту женщину в руинах.

Я смотрел на чай. В нем отражался стерильный свет ламп. Мир снова становился серым, но теперь это была серость не от отсутствия красок, а от избытка выбора, в котором не было правильного ответа.

— Что ты выберешь, Дмитрий? Свободу в мире умирающих теней или службу в мире фальшивого света?

Я поднял голову и посмотрел на него.

Продолжение следует...