Притча про гармонию с собой⁠⁠

Притча о старике и камне

Был воин по имени Тензин. В юности его меч звенел, как горный ветер, в битвах с врагами. В зрелости его руки стали твёрдыми, как корни можжевельника, от труда на каменистой земле, где он выращивал ячмень для своих детей. Его жена, Лхамо, с улыбкой, теплее зимнего солнца в высокогорье, ткала для них одеяла из ячьей шерсти. Но однажды её дыхание растворилось в тумане, уйдя туда, откуда дует вечный ветер.

Дети выросли и разлетелись, как семена одуванчика по долинам. А в груди Тензина поселилась тишина, которой не было места среди говорливых людей.

Однажды утром, не сказав ни слова, он взял котомку с ячменной мукой, чайник и потёртое одеяло Лхамо. Он ушёл вверх, туда, где сосны цепляются за скалы, а воздух тонок, как шёлк. Достиг пещеры у подножия ледника, где только шум ручья да крики орлов нарушали покой.

Первую зиму мысли его были как дикие яки – тяжёлые и неукротимые. Он вспоминал удары меча, стоны врагов, усталость в костях после вспашки поля, тихий смех Лхамо. Он пытался молиться, но слова застревали, как камни в горле.

Весной он заметил у входа в пещеру гладкий чёрный камень. Каждое утро он садился рядом, просто дышал и смотрел на него. Он не искал мудрости – лишь наблюдал, как свет скользит по его поверхности от рассвета до заката.

Шли сезоны. Летом он пил талую воду, ел скромные травы, и его борода побелела, как вершины гор. Он узнал язык ветра: свист в расщелинах говорил о буре, лёгкий шёпот в траве – о ясном дне. Он стал понимать, когда лиса придёт на водопой, и оставлял ей горсть ячменя. Орлы, кружа над долиной, были его вестниками.

Однажды осенью, глядя на свой камень, покрытый инеем, он вдруг не увидел ни камня, ни себя. Было только ощущение – полное и цельное. Воспоминания о битвах стали просто историей, как история реки, выточившей ущелье. Боль от ухода Лхамо превратилась в тихую песню в его сердце, не причиняя страданий. Труд его жизни виделся теперь не бременем, а естественным движением, как рост дерева.

Он не достиг просветления в книгах. Он не нашёл божественных истин. Он просто стал частью того, что его окружало: твёрдым, как скала, текучим, как ручей, пустым, как небо над головой.

Однажды к его пещере поднялся молодой пастух, ищущий заблудившуюся яка. Увидев старика с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля, но с глазами ясными, как горное озеро, пастух спросил:

— Отшельник, почему ты живёшь один в такой суровости? Тебе не одиноко?

Тензин посмотрел на него, а потом на камень, на сосну у входа, на облако, плывущее по небу, и мягко улыбнулся:

— Один? Я живу в доме, где стены – это горы, где дети мои – это звери и птицы, где голос жены звучит в журчании воды. Я воевал, любил, трудился и терял. И теперь, наконец, я просто есть. И в этом «есть» – вся полнота мира.

Пастух ничего не понял, но сердце его потеплело. Он поклонился и ушёл.

А Тензин остался. Он был счастлив. Не счастьем пира или победы, а счастьем камня, на котором светит солнце. Счастьем полного растворения в великой, безмолвной песне бытия, где нет больше разделения на воина, отца, вдовца или отшельника. Есть только тихий, бесконечный покой. И этого было достаточно. Более чем достаточно.