Мой яркий и благородный шеф
Вспоминаю и свидетельствую, как первосортные специалисты и руководители подразделений Ленинградского ВНИИ Мощного Радиостроения им. Коминтерна самозабвенно вкалывали по 10…14 часов в сутки, создавая оборудование для величайших и самых передовых в мире ускорителей заряженных частиц.
Фанател там и я, салажонок-инженер, активно участвуя в НИР и ОКР пятого отдела. Отчаянно жаждал новых знаний.
Поэтому в 67 году, порешил смотаться из любимого Коминтерна в дневную аспирантуру ЛЭИС.
Но тут на время сдачи приемных экзаменов охрана нашей родной конторы меня просто-напросто неожиданно не выпустила через проходную, несмотря на предусмотрительно правильно оформленные для этого случая (отпускные за свой счет) документы. Я в то время уже бывал битым, но тут слегка озверел.
Кто должен защитить права трудящегося? Конечно родной профсоюз! Особенно в связи с тем, что главным профсоюзным деятелем оказался мой старый добрый знакомый и наставник Юрий Алексеевич Меркурьев. И он сразу же начал действовать! Достал толстущую справочную книгу, где были сконцентрированы его права и обязанности и начал ее изучать! И вот не прошло и часа, как он выдал резюме этих исследований. Оказалось, что в этой книге нет ничего по интересующей меня тематике. И я усек, что советский профсоюз защищает трудящихся, но во многих совершенно иных ситуациях.
Тогда я, немного озверев, заготовил Заявление на увольнение и пришел с ним к начальнику отдела Виктору Борисовичу Залманзону. И тут, вдруг, в недолгой беседе он мне сообщил, что в нашей уважаемой конторе, оказывается, тоже есть своя не рекламируемая вечерняя аспирантура, что он поддержит мое поступление в нее и даже, будучи кандидатом технических наук, согласен быть моим научным аспирантским руководителем!!!
Вот это - да: «Конечно, очень-очень-очень благодарю и постараюсь оправдать Ваши доверие, доброту и щедрость…»
Скажу сразу: знаменитый в академических кругах мощного радиостроения Виктор Борисович оказался очень жестким руководителем. Назначал мне необходимые встречи: « В следующий четверг с 14-30 до 14-40». Я высоко ценил этот артистизм, но очень не любил его жесткие порки в особенности во время нашей рабочей беседы со спонтанной демонстрацией мнимых попыток бестактно созвониться с третьими нежелательными для меня лицами.
Но свои обязанности руководителя, в меру своей компетенции он выполнял ответственно: в моих текстах отчетов по НИР тщательно отслеживал стилистические и грамматические ошибки, иногда на странице ставил буквы «ДСП». Правда, как позже оказалось, эти буквы вовсе не означали ненавистный для меня шифр «Для служебного пользования», а всего лишь его помету, что, мол, прочитал « до сих пор». (Кстати сказать, львиная доля из многих десятков моих авторских свидетельств СССР и автореферат моей диссертации имеют этот холопский гриф «ДСП», из которого следует недопустимость не то что цивилизованного рекламирования изобретения, но даже хранения этих документов дома. А в открытой печати даже сигнальная информация о таких изобретениях не была разрешена. А если перешел на другую работу?.. Или изобретение внедряется в другой «конторе»?…).
Зато с Залманзоном ходить в местные командировки было роскошно. Подобно грозовой туче он шел на проходную сотрудничающей фирмы со своим развевающимся ярким шарфом и без документов испуганным охранникам, указывая на меня, заявлял: «Это со мной!». На мой восторженный взор отвечал: «Так и надо!».
Многие бабы, дамы и даже некоторые уважаемые партийные активистки уссывались (чаще виртуально) когда он им улыбался. Разумеется, подобную улыбку в то время полагалось иметь только заслуженным отечественным или, даже, на всякий случай, лучше, заграничным артистам.
Но, к счастью, обладая редчайшим чувством меры, он не злоупотреблял улыбчивостью, и, при редких выходах из кабинета, лицо его обычно выражало одухотворенность и отстраненность от бренной суетности.
Он был высок, красив и импозантен. Говорил внятно мягким голосом, вежливо глядя собеседнику в глаза. Не помню, чтобы на кого-нибудь повышал голос.
Его рабочий резного дуба стол гигантских размеров, кокетливо установленный сикось-накось к окну, демонстрировал некую изысканность и инакомыслие хозяина.
Но, в конце концов, на мой взгляд, самое главное тестовое качество в мужчине это – благородство. Так вот, по отношению ко мне он никак не был особенно добрым, тем более на материальные поощрения, но всегда – благородным. Ни одного некорректного движения. Особенно это проявилось, когда я уже ушел в другую «контору» из Коминтерна, а он, уже уйдя на пенсию, еще оставался моим научным руководителем. Его выступление на защите моей весьма далекой от его познаний и интересов диссертации было безукоризненно блестящим и, как всегда, артистичным. А мог бы этого и не делать.
И вот за это я ему Виктору Борисовичу Залманзону на всю жизнь благодарен, о чем, к сожаленью, не успел сказать ему, пока он еще был жив…
Петр Новыш
Санкт-Петербург