Мерцание тишины⁠⁠

Его день начинался с боя часов. Тех, что висели в прихожей, сломанные десять лет назад. Но ровно в десять утра они били один раз — глухо, будто кто-то стучал кулаком по пустой трубе. Марк проверял — механизм был чист, пружина распущена. Но стук повторялся. Каждый день.

Тридцать семь брошенных резюме. Пятнадцать вежливых автоответов. Одно собеседование, после которого смартфон в его кармане сам по себе набрал его же номер, и в трубке слышна была тишина, как в колодце.

Он перестал выходить. Мир сузился до комнаты с окном на глухую стену. Единственным связующим звеном была соседка сверху — Катя, которая в семь утра выходила на работу. Её шаги были пунктиром нормальности. Но через неделю он заметил: её шаги на лестнице всегда считались. Раз-два-три-четыре-пять. Пауза. И всегда — шестой шаг, который звучал чуть глуше, чуть медленнее, будто его делал кто-то другой. Тяжелее. Босыми ногами.

Его деньги истекали. Он начал экономить на свете. Сидел в темноте, и только экран ноутбука выхватывал из мрака его лицо — бледное, с огромными тёмными впадинами вместо глаз. Однажды ночью, проверяя почту, он увидел на черном стекле окна за монитором отражение. Кто-то стоял у него за спиной. Неподвижно. Он обернулся — комната была пуста. Но когда он посмотрел на экран снова, отражение всё ещё было там. Ближе.

Это стало правилом. Он назвал это Тишиной. Не метафорой — сущностью. Она не говорила. Она показывала. Когда он вскрыл последнюю пачку лапши, внутри вместо брикета лежал мокрый, скрученный листок — его же резюме, с размытыми до клякс словами «коммуникабельность» и «стрессоустойчивость». Когда он попытался позвонить матери, в трубке вместо гудка послышалось ровное, мерное капанье. Как из крана, который он перекрыл неделю назад.

Правила у Тишины были просты. Она приходила через промежутки. Паузы между ударами сердца, когда ты задерживаешь дыхание. Мертвое время между отправкой резюме и ответом. Промежуток между пятым и шестым шагом Кати на лестнице. В эти щели она просачивалась и оставляла свои знаки: переставленные туфли у двери, тёплую вмятину на подушке рядом, когда он просыпался один.

Легенду о ней рассказал старый сосед-алкоголик в подъезде, когда Марк попытался спросить о странных звуках.

— А, это Бездельник, — хрипло рассмеялся тот. — Он в пустых квартирах селится. Где люди из себя всё выдоили. Мечты, планы, силы. Он этим питается. Пока не высосет досуха. Потом начинает заигрывать — предлагать выход. Самый простой.

Его счет опустел. Продуктов не было. Он сидел на кухне и смотрел на нож. Мысль была простой, ясной и невероятно спокойной. В этот момент раздался звонок. На пороге стояла Катя. Бледная.

— Вам… это, — она протянула ему простую белую карту. Подарочную, из супермаркета. — Подсунули в мою дверь. На ваше имя.

Он взял её. Карта была тёплой, будто её долго держали в руке. В чеке — хлеб, молоко, паста. И подпись: «Держись. Это пройдёт». Слово «это» было подчёркнуто.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — она странно на него посмотрела. — Вы только… будьте осторожны. У вас там… кто-то есть?

Он покачал головой. Она ушла, а её шестой шаг на лестнице в этот раз не прозвучал.

Это был знак. Оно давало ему шанс. Милосердие? Нет. Это была игра. Дать ложную надежду — чтобы падение было больнее.

Он купил еды. Поел впервые за двое суток. И в тот же вечер, когда он сел за ноутбук, чтобы наконец написать честное письмо родителям, экран погас. А потом засветился изнутри тусклым, болотным светом. На нём проступили слова. Не набранные, а проявленные, будто плёнка.

«НАПИШИ ПРАВДУ».

Он понял правила. Чтобы избавиться от Бездельника, нужно было сделать то, чего он боится. Не победить его, а увидеть его истинное лицо. Раскрыть тайну. Бездельник, должно быть, стыдился своей сути.

Марк взял карту. Поднёс к экрану. Использовал её как пропуск, как ключ. Тихо сказал в темноту:

— Я знаю, кто ты. Ты — моя неудача. Моё стыдное, никчемное отражение. Ты питаешься моим страхом перед пустотой. Но теперь я её вижу. И ты больше не страшен.

В комнате стало очень холодно. Из угла, где всегда стояла тень, отделилась фигура. Неясная, колеблющаяся, как мираж. Она была сделана из спрессованной темноты и запаха старой пыли. У неё не было лица. Только впадина, в которой мерцало слабое, угасающее отражение — его собственные глаза, полные того самого, предсмертного спокойствия, что он чувствовал утром на кухне с ножом.

Он не отвёл взгляда. Смотрел прямо в эту пустоту.

Фигура дрогнула и стала растекаться, как чернила в воде. В комнате пахнуло озоном после грозы и… свежим хлебом. Тишина перестала быть густой. Она стала просто отсутствием звука. Обычным.

На следующее утро часы в прихожей не пробили. Марк сел и написал короткий, деловой текст: «Прошу рассматривать моё резюме на вакансию ночного сторожа. Готов к тишине и долгим часам одиночества. Не боюсь темноты». Отправил. И пошёл мыть посуду.

Вода из крана текла ровно, беззвучно. Но когда он выключил её, в последней капле, повисшей на носике, он на секунду увидел не своё отражение. Там мелькнуло что-то тёмное, неоформленное, с одним-единственным ясным пятном — белой пластиковой картой, навсегда застрявшей в этой бесформенной массе. Как трофей. Или как напоминание.

На лестнице послышались шаги Кати. Раз-два-три-четыре-пять. Шестого шага не было. Но теперь Марк знал — это не значит, что там никого нет. Это значит, что теперь этот шестой шаг принадлежит ему. И он может сделать его, когда захочет. Или не сделать вообще. В этом и была победа. Не в изгнании монстра, а в понимании, что ключ от его клетки всё это время висел на его собственном поясе. Страшная, обезличенная карта в мутной капле напоминала: бездельник побеждён, но не исчез. Он просто отступил в тень, став частью пейзажа его жизни — немым предостережением о том, как легко можно стать собственной пустотой.

Илья Большой.