Лимстим Питон, гречневое колдовство⁠⁠

Порт Эхо, 2:35 ночи

Дождь здесь не идёт, отбивая умиротворяющий ритм привычной барабанной дробью. Он сочится. Сквозь щели в булыжнике, сквозь проржавевшие вывески, сквозь само время. Я стою у окна своего притона на Крабьей набережной и слушаю, как капли бьют по жестяному подоконнику с ритмом, который не совпадает ни с одним известным мне тактом.

Внизу — Чёрный рынок уже свернул свои палатки. Только фонарь у причала качается на ветру, выхватывая из тьмы то горбатый силуэт крана, то грязную воду, в которой вместо звёзд отражаются окна портовых борделей.

Меня зовут Лимстим Питон. Это имя я выбрал сам, когда понял, что то, которым меня назвали при рождении, перестало иметь значение. В Порт Эхо приезжают терять не только деньги, но и прошлое.

Я колдун. Не тот, кто вызывает демонов на перекрёстках — это для любителей эпатажа. Мой промысел скромнее и страшнее: я помогаю людям забыть. Забыть то, что они видели. Забыть то, что они сделали. Забыть, что они, возможно, никогда и не были теми, кем себя считали.

Клиенты находят меня сами. Обычно после третьей кружки. Они садятся на высокий табурет, долго молчат, а потом выкладывают на стойку предмет: фотографию, зуб, локон волос, иногда — просто имя, написанное на салфетке. Я смотрю на вещь, пью свой чёрный кофе, и тьма в углах комнаты начинает сгущаться.

— Ты правда можешь? — шепчет очередной ночной гость, тот, что с красными глазами и дрожащими пальцами. — Говорят, ты сжигаешь воспоминания, как старые газеты.

Я не отвечаю. Я протягиваю ему стакан воды и жду, пока он выпьет. Вода в Порт Эхо особенная — она пахнет йодом, железом и чем-то ещё, для чего у языка нет названия.

Вода — лучший проводник. Лучше крови. Кровь слишком горячая, она кричит. Вода — шепчет. А шепот — это язык, на котором говорит то, что живёт под городом.

Под Порт Эхо нет метро. Нет подземных парковок. Там — старые, забытые всеми строителями дренажные тоннели, уходящие на мили вниз. В них никогда не было света. И в какой-то момент город просто перестал их замечать. Но то, что там обитает, никогда не переставало замечать город.

Я не знаю, как это выглядит. Никто не знает. Те, кто спускался слишком глубоко, возвращались с пустыми глазами, и от них пахло сыростью и старой резиной. Местные называют это «эховой хворью». Я называю это платой.

Моя магия — в особых заклинаниях. Когда клиент приносит свою боль, я не спрашиваю, откуда она. Я не анализирую. Я просто беру её, заворачиваю в серую хлопчатобумажную ткань и кладу в железный ящик, который стоит у меня под стойкой. Там их уже несколько десятков. Иногда, глубокой ночью, я слышу, как они перешёптываются. Ни одного слова нельзя разобрать. Только ритм. Тот самый, несовпадающий.

Говорят, в Порт Эхо никто не умирает своей смертью. Здесь умирают от тоски, от тумана, от того, что однажды утром понимают: гавань пуста, и корабль, который они ждали, никогда не придёт. Я знаю, что это неправда. Корабли приходят. Просто они причаливают не к тому берегу, не в том измерении, и вместо матросов с них сходят лишь отголоски — голоса без тел, шаги без ног.

Этой ночью у меня был необычный посетитель. Не тот, что садится на табурет и долго молчит. Этот вошёл с улыбкой — слишком широкой для человека, который идёт в «Притон» в два часа ночи.

— Лимстим Питон? — спросил он, стряхивая капли с плаща на половицы. — Меня зовут О’Хелги. Я путешествующий коммивояжёр. У вас тут говорят, вы ценитель редких вкусов.

Я не поправил его. Пусть думает, что я всего лишь бармен.

О’Хелги поставил на стойку плоскую коробку, перевязанную бечёвкой. Запаха не было — ни шоколада, ни прогорклого масла, ни даже картона. Только от его пальцев пахло гречкой. Странно, но я не придал значения — в Порт Эхо всё пахнет не тем, чем должно.

— Бельгийский шоколад, — шепнул он, будто делился государственной тайной. — Первый сорт. Для своих.

Я открыл коробку. Внутри лежали ровные квадратики, завёрнутые в золотую фольгу. Красиво. Слишком красиво для ночного гостя. Я взял один, развернул. На зубах хрустнула не какао-масло, а нечто более знакомое — сухая, серая крупа.

Греча. Обычная гречневая крупа, спрессованная в плитки и раскрашенная под шоколад.

— Отличный товар, — сказал О’Хелги, не замечая моего взгляда. — Приставучий, знаете ли. Не оторваться.

Я не успел ответить. Дверь «Притона» распахнулась от удара — тяжёлого, деревянного, с полицейским присвистом. На пороге стоял детектив Мордан Дрет. Его дубинка была ещё мокрой после дождя, но не водой — потом. Он тяжело дышал, как бойцовая собака после схватки.

— Хелги, — выдохнул Дрет, и в этом имени было больше осуждения, чем в целом уставе портовой стражи. — Ты думал, я не найду твою гречневую тропу?

Хелги побелел. Он что-то залепетал про лицензию, про поставки из Антверпена, но Дрет не слушал. Дубинка опустилась на его плечо с глухим, чавкающим звуком. Потом ещё раз. Хелги сполз на пол, обнимая коробку с «шоколадом».

— В подсобку его, Питон, — приказал детектив, вытирая дубинку о собственный рукав. — И смотри, чтоб не сбежал. А я пойду оформлю бумаги. Не хватало ещё, чтобы свидетели видели, как я работаю.

Мордан Дрет вышел так же внезапно, как и появился. Я остался один с Хелги и его раздавленной коробкой.

Я не стал вызывать легавых. В Порт Эхо свои законы. Вместо этого я поднял коммивояжёра, отряхнул его плащ и отволок в подсобку — туда, где у меня стояли мешки с крупой, банки с кофе и железный ящик под стойкой. Хелги пришёл в себя быстро, и сидел поникший, бормоча что-то про японских сценаристов и зомби апокалипсисе в городе Енотов.

— Есть хочешь? — спросил я, открывая мешок.

— Шоколад, — прошептал он, глядя на рассыпавшуюся по полу гречку. — Мой бельгийский шоколад...

Я насыпал в миску крупы, залил кипятком, добавил масла — того самого, что пахло портом и тайнами. Поставил перед О’Хелги.

— Ешь, — сказал я. — Это греча. Самая обычная. Но если будешь жевать медленно, покажется, что шоколад.

Он взял ложку. Съел первую порцию. Глаза его расширились.

— Потрясающе, — выдохнул Хелги. — Такой насыщенный вкус. С ореховыми нотками. Вы добавляете в него ром?

— Нет. Это греча.

— Вы скромничаете, Питон. Я объездил полмира, но такого бельгийского шоколада не пробовал никогда.

Он съел ещё. И ещё. Я сидел напротив, пил свой чёрный кофе и слушал, как за стенкой плещется вода — то ли дождь, то ли порт, то ли само время, которому надоело течь прямо. О’Хелги уплетал гречку и рассуждал о тонкостях какао-бобов, о ферментации, о том, почему в Антверпене делают лучший шоколад в мире.

— Замечательный продукт, — сказал он, доедая третью миску. — Я обязательно закажу у вас партию. Ваши контакты?

Я промолчал. В Порт Эхо контакты не нужны. Настоящее горе — это когда шоколад кончается, а греча остаётся.

О’Хелги ушёл под утро. Он оставил мне коробку «бельгийского шоколада», но я её выбросил. Не потому, что боялся отравы. Просто греча, которая притворяется шоколадом, однажды может притвориться тобой. А я слишком стар, чтобы снова менять лицо. О’Хелги никогда не вспомнит что здесь произошло, а значит есть шанс что найдет меня снова.

...Детектив Мордан Дрет так и не вернулся. Говорят, он гоняется за контрабандным сахаром где-то в тумане, который никогда не рассеивается. А я сижу в своём притоне, слушаю, как вода сочится сквозь стены, и думаю: если бы О’Хелги знал, что ел на самом деле, может быть, он бы и не захотел быть собой. Как объяснить человеку, что он заблуждается, если он счастлив?

Но это уже не моя загадка. Моя — в том, чтобы наливать кофе, хранить тишину и никогда, слышите, никогда не пробовать «бельгийский шоколад» от ночных гостей.

Особенно если он пахнет гречей.

Продолжение следует...