История последнего путешествия (Часть 5)⁠⁠

Начало тут- История последнего путешествия (Часть 1)

Всё-таки красивые здесь ночи. Звёзды отражаются в спокойном, каком-то застывшем, как во сне, море. Даже вода о борта лодки как-то плещется… сонно, что ли. Корабль не имел очертаний. Он был каким-то большим тёмным пятном на звёздном небе, стоя на рейде. Такое угловатое пятно посреди звёзд. Звёзды на небе, звёзды в море… Отражаются прям до самого берега. И мы. На лодке. Посреди звёзд медленно плывём к огромному, какому-то даже пугающему своими очертаниями, загадочному кораблю.

Буч на вёслах, Томб на носу держит зажжённый фонарь, высоко подняв его над головой.

Корабль всё ближе. Это парусник. Трёхмачтовый. Луна начинает освещать детали такелажа и рангоута…

И чем ближе мы к кораблю, тем больше деталей проступает из темноты. Паруса безжизненно свисают с рей. Штиль. Интересно... А почему не убраны? Ведь на рейде стоит… И якорных цепей не видно. Да и на палубе никого… Вот ещё ближе… Господи, да что ж такое с этим кораблём?! Часть парусов порвана. В огромных дырах. Ванты тоже частично свисают прямо до воды. Обшивка вся в ракушках, и мне даже показалось, что кое-где в корпусе есть пробоины! Вода мирно затекала и вытекала из них, повторяя неспешный ход волн вдоль корпуса. Мне вдруг вспомнилась страшная сказка, прочитанная в детстве. Там точно такой же корабль был по описанию. Даже называлась она, кажется, «Корабль-призрак». По коже поползли мурашки. Мы уже приблизились достаточно близко, чтобы рассмотреть все детали корпуса, обшивки, вантовых верёвочных лестниц…

Флага нет.

— Эй, на посудине! — крикнула Томб. — Есть кто живой?!

Тишина. Мы подошли вплотную со стороны правой скулы. Томб встала в полный рост и подсветила фонарём табличку с названием корабля.

На ней по латыни было написано: «Летучий голландец».

Беседа с психиатром продолжалась уже три часа. Ничего общего с расхожими стереотипами на эту тему она не имела. Ни сам психиатр — мужчина средних лет, в свитере крупной вязки с воротом под самое горло и тёртых джинсах, ни кабинет не были похожи на раскрученный в фильмах стереотип о беседе пациента и врача. Нет никаких топчанов, на которых пациент может расслабиться и отвечать на вопросы, никаких полок с личными делами других пациентов. Ничего. Ослепительно белая комната. Окон нет. Дверь тоже не угадывается. Маленький белый стол с хромированными ножками приставлен к стене, дальней от выхода. Уж где он находится, я запомнил, когда заходил. За столом напротив друг друга сидим мы. Стол, видимо, специально очень маленький. Мы смотрим друг на друга практически в упор.

Сам врач (его даже трудно назвать врачом по внешнему виду) настолько не соответствовал окружающей, аскетической какой-то, обстановке, что по прошествии пары часов беседы стало казаться, что реально существующий персонаж здесь только он. Всё остальное — пустая комната, стол и два стула — просто фон, проецируемый откуда-то не отсюда. Я почему-то, когда его увидел, сразу подумал, что он похож на геолога старых времён. Помимо свитера и джинсов, на нём были ещё и грубые кожаные ботинки на толстенной подошве с крупным протектором. Открытое, располагающее лицо. Чуть лёгкая, слегка ироничная улыбка, короткая стрижка, окладистая бородка с баками, волосы светло-русые. Может, это был результат доверительной беседы и, как следствие, возникновение симпатии к собеседнику, а может, и нет, но мне со временем стало казаться, что я его где-то видел. Мало того — его лицо мне было давно знакомо. Откуда-то из той, прошлой жизни. Что-то базисное, запомнившееся ещё со школы. Уж очень знакомое…

— «И вы», — продолжал тихим, размеренным голосом врач, — «человек с высшим образованием, понимающий в азах электроники и связи, даже не задались вопросом, почему на острове нет мобильной связи?»
— Нет, почему же. Я спрашивал. Там что-то с сертификацией по экологии. Вроде запретили использование частоты по соображениям оказания воздействия на организм. Заповедная зона, нетронутая природа и всё такое…
— И при этом мощнейший радиомаяк, покрывающий диапазоном частоту мобильных устройств с огромным запасом и несравненно большей мощностью? И вы на нём же и работали…
— Частота работы маяка засекречена, но я, конечно, догадывался, что он не может быть узкополосным. Но я не вдавался в расспросы. Нельзя людей спрашивать о том, за что они давали подписку о неразглашении.
— Через неделю после заступления на первую вахту по маяку вы после смены поехали в город и приобрели на всю сумму взятого вами аванса частотный сканер и дозиметр радиации. Со сканером ясно, а дозиметр — наверняка для проверки фона от «реактора»?

Я промолчал. Получается, всё это время за мной следили…

— Александр Викторович, вы, работая на ответственном государственном объекте, ни разу не задумывались, на каком именно реакторе стоит маяк? Тем более что дозиметр показал завышенный фон? Более того. Убедившись, что фон завышен очень локализованно и не добивает до вашего рабочего места, успокоились? И тот факт, что такому сложному механизму, как ядерный реактор, не требуется ежеминутное обслуживание и проверка безопасности систем, вас никак не удивил?
— Удивил. Но знаете… Как-то не хотелось вдаваться в детали… Ну ведь хорошо всё? И хорошо… К тому же, мало ли какой он, тот реактор. Я в них не разбираюсь совсем. Может, уже и придумали такой, что и обслуживать не надо…
— Придумали? А давно ли придумали? Когда вы покидали родину, все реакторы в мире работали одинаково. Одинаково сложно. По прибытию на остров реактор уже работал под маяком. И давно. И не только под маяком.

«Я не хотел вдаваться в детали…» — процитировал меня врач. — «Александр Викторович, мы с вами уже третий час беседуем, и вы до сих пор упорно отрицаете факты, которые лежат на поверхности. Как будто я провожу с вами допрос. Зачем вы придумываете оправдание своему поведению? Никто же вас не осуждает».

— Если следили, значит, собирали доказательную базу. А если собирали, значит, с какой-то целью. И пока мне не известна эта цель, я не могу с вами говорить открыто и по существу. И так уже получается, что я в чём-то оправдываюсь. Только не пойму, в чём. Зачем все эти разговоры? Да, знаю, что на угле уже давно морские суда не ходят, знаю, что и парусники не используют. И сам остров не такой, как показывали такие острова по телевизору. Несколько странные обычаи и люди другие, и мои познания английского позволяют общаться, хотя язык я знаю, мягко говоря, не в совершенстве. Но что здесь такого? Я никогда не был в этих широтах. Может, мир такой и есть, пока не увидишь сам — не поймёшь…
— «Показывали по телевизору…» — опять процитировал меня врач. — И за всё время пребывания на острове вы не удивились, что там нет телевидения?
— Я этому даже обрадовался.
— Вы понимаете, что всё это время сознательно уходили от реальности? Сознательно не хотели задаваться простыми вопросами?
— Да, черт возьми! Не хотел! И не хочу. Я наконец-то оказался в месте, где мне хотелось бы жить! И не париться по всему на свете! Не думать о войне, о глобальном потеплении, об инфляции и еще черт знает о чём. Я просто хотел жить и радоваться жизни. И я случайно нашёл это место. И, черт возьми, хочу жить именно там! До разговора с вами я был счастлив, что живу на этом острове. Мне больше ничего не нужно. Там моя семья наконец, непыльная и романтическая работа, знакомые и друзья. Но теперь я вижу, что всё это действительно самообман. Всегда найдётся какая-нибудь фигня, какой-нибудь Летучий Голландец, который придёт адресно за тобой и скажет: «Что, расслабился, рядовой? Жизнь — малина пошла? Так хрен тебе — вот тебе ведро реальности на голову, чтоб не расслаблялся». Дурак был, что согласился подняться на борт этого корыта. Сразу фигней повеяло… Два месяца как обезьяна на вантах! И боцман ваш. Обезьяна хренова. Уже достал в ухо свистеть своим свистком долбаным. Хорошо, что в южных широтах идём. А то вся команда нафиг уже воспаление подхватила бы от дыр в надстройках и рубке. Вы сами-то где проживаете, товарищ доктор? Наверно, не в этой каюте. Хотя мне бы и эта очень даже подошла. Почему никто не спускается ниже ватерлинии? Почему люки в трюм только изнутри закрываются и постоянно закрыты? И вообще — все на корабле занимаются определёнными обязанностями. Всегда есть дублирующая должность у каждого матроса. Ваша какая? Я что-то вас на палубе ни разу не видел. Это прям госпиталь плавучий, что ли, что отдельный психиатр на борту и прям только психикой состава и занимается? Наверно, много работы? И, кстати, про реальность: нетрудно догадаться, что на плаву ваш тазик держаться не может. Хоть меня никогда не допускали в трюм, я всё равно вижу, что вода гуляет ниже ватерлинии спокойно. И паруса, хоть и дырявые, но во время шторма не рвутся. Это тоже, по-вашему, реальность? А вы сами реальны? Или проекция чего-нибудь по Фрейду?

Психиатр, до этого сидевший спокойно и невозмутимо слушавший меня, на словах про Фрейда вдруг расплылся в улыбке. Искренней улыбке, не дежурной.

— Хорошо сказано про Фрейда, просто великолепно. Надо запомнить, буду шутить с коллегами. Много есть персонажей, которые по сути — проекция чего-то по Фрейду! Цель нашей беседы как раз и есть установка того факта, что тот мир, в котором вы находитесь, не совсем реален. Для вас, по крайней мере. Про себя могу вам ответить: я реален настолько, насколько и вы. Один в один. Только я знаю, где я.
— Как же, неужели не там, где и я?
— Мы рядом, как изволите видеть. На одном корабле. Я рад, что вы всё-таки отмечаете нестыковки в происходящем. Значит, не всё потеряно. У нас с вами всё получится. Дело в том, что сегодня уже вахт для вас на палубе не будет. Сегодня мы выйдем через другую дверь. Не наверх. Но выйдем только тогда, когда я закончу работу с вами. Вы должны быть готовы к тому, что нас ждёт в походе. Два месяца матросом на паруснике очень полезны для психики. Уходят ненужные эмоции, мысли. Тяжёлый труд матроса очищает голову от всего наносного и придуманного индивидом. Только реальность. Только беспристрастная реальность.
— Знаю. Чистая логика без эмоций. Кажется, у Кастанеды это называется «остановка мира».
— Жаль, что вы дочитали Кастанеду только до пятого тома. И как назло, до 314-й страницы.
— Вы и это знаете…
— Когда мы закончим, вы поймёте, что никто за вами не следил. Ну, во всяком случае, специально… Это очень трудоёмко, да и технически невозможно. Но обо всём по порядку. Два месяца на борту парусника в качестве матроса — это еще не остановка мира. Остановка мира у вас будет в конце нашего разговора. И вот тогда-то я и смогу сработать как психиатр. Моя задача — оценить вашу реакцию и сделать заключение о возможности вашего участия в походе. Не физически. Психологически.

Он отодвинул стул подальше от стола и закинул ногу на ногу.

— Очень важно вспомнить тот момент, когда вы начали терять связь с реальностью. Важно, чтобы ВЫ вспомнили. Я вам буду помогать. На всём протяжении пребывания на острове вы постоянно подмечали эти нестыковки с тем, к чему вы привыкли в своём мире, и тем, что происходит вокруг. Вас это не тревожило, а даже радовало: наконец-то комфортный мир. Спокойная и лояльная система координат. Сразу приняли на работу — хорошо. Работа, про которую постоянно думали как про гипотетический вариант спокойной жизни, да? Вы ведь думали о маяке, правда? Почти сразу после того, как прочитали то произведение, одно из ваших любимых…

Я кивнул головой. Блин, да кто ж он такой, этот психиатр? Много слышал про них, но чтоб так знать почти всё про тебя, и это увидев в первый раз… Это не психиатр, а ясновидец какой-то…

— Приветливые люди. Прибрежный город. Очень тихий… Никогда нет ветров. Только бриз… Ведь мечта, да и только… Бар в порту. Прям у пирса. Можно в окно смотреть на корабли. Есть тут что-то от Грина, правда? Вы ведь читали Грина в детстве?
— Читал. Но я как-то накладывал на его произведения свои впечатления о морской романтике. Не такие приторные, как у него.
— Правильно. Вы не романтик. Вы практик. Всё на острове практично, надёжно и спокойно. И главное — постоянно.
— Уж не хотите ли вы сказать, что я сам придумал этот остров или мы все спим и вы явились ко мне в сон, чтоб разбудить меня? А то я и такие фильмы видел, и книги читал.
— Что вы, что вы! — Он замахал руками. — Ни в коем случае, не будем уходить в фантазии. Я не фантаст. Уверяю вас, разговор идёт чисто в практической плоскости. Мы просто очень плавно подходим к сути. Резко нельзя. Вы просто не будете готовы, и все наши часы беседы пойдут насмарку. Уверяю вас. Реальнее того, что происходит сейчас с Вами, да и со мной, ничего нет. Мы на планете Земля. Над нами луна, звёзды, Вселенная. Всё это есть, было и будет. Вы просто привыкли к своему видению окружающего. Оно вас устраивает, и вы не хотите ничего менять. Это нормально. Более того, и остров, на котором вы жили, и город, и порт — всё это есть. У этих реальных вещей есть реальные географические координаты. Но вот мобильной связи там нет. Ничего. Даже хорошо. Но вспомните, с чего началась наша беседа. Вы сели на этот стул, а я положил перед вами на стол свой мобильный телефон. Я специально выбрал модель такую же, как была у вас до путешествия через океан. Чтоб быстрее ассоциация сработала. И если бы я не увидел, как вы на него уставились, ВДРУГ вспомнив, что это такое, я бы не начал процедуру «остановки мира», как вы выразились. Теперь необходимости выкладывать на стол вещи из вашей прошлой жизни нет. Вы всё вспомнили. Осталось поймать момент, когда вам захотелось всё это забыть.

Возвращаемся к поэтапному описанию событий.

Новые знакомства. Бар. Алкоголь. И практически бесплатно. Друзья в госструктурах и среди военных, хотя сами военным не являетесь. Но льготами пользуетесь. Расположение значимых личностей в порту. Его ведь Буч, кажется, зовут?

— Теперь уже не уверен. У меня ощущение, что весь этот спектакль специально для меня разыгрывался. Действительно, как-то уж чересчур хорошо всё. Но ведь это не может быть постановкой. Зачем? Кто я такой для таких затрат?
— Правильно, это не постановка. Назовём это э-э-э… удачными совпадениями. Я знаю, вы любили всякие игры с привлечением правил вычислений теории вероятности. В данном случае все эти вероятности очень малы, чтоб в один ряд складываться, но ведь возможны, правда? Ну а потом вообще всё пошло по схеме. Толковый сменщик на работе. Много свободного времени. Появилась приёмная дочь бармена… Черт возьми, Александр Викторович, я бы сам остался на этом острове навсегда.

Я невольно улыбнулся. Он тоже выдержал паузу, улыбаясь уже не уголками губ, а нормально, по-человечески. Умеют же всё-таки психиатры расположить к себе и вытянуть тебя на откровенную беседу начистоту…

— Но был момент, когда вы почувствовали неладное, да? Мы начнём с этого момента. Я вам его подскажу. И пойдём обратно. Открутим, так сказать, плёнку назад и упрёмся в самый первый момент, с которого начался ваш путь в команду этого корабля. Вспоминайте, у вас поселилось лёгкое чувство тревоги.
— Да. Я стал переживать за свою семью.
— То есть живём себе, ром столетний пьём, и всё в порядке, и вдруг — на тебе — забеспокоились о семье?
— Нет, что вы, я постоянно о них думал. Но у меня был план, и я по нему действовал. Я позвонил, перевёл деньги…
— Вы их звали…
— Ну, конечно.
— Забегая вперёд, скажу, что зов ваш на девяносто процентов и был причиной их приезда. Вы потянули этот ряд вероятностей. И если бы не вы, то семья никогда не оказалась бы на этом острове.
— Вы говорите очевидные вещи. Конечно, я их звал. Конечно, если бы не я — то они здесь никогда бы не оказались…
— Совершенно верно. Я рад, что вы тоже считаете это очевидным. Семья приехала. Радость встречи и всё такое. Праздник. Гуляние по пляжу по ночам. Шезлонги, коктейли, прибой… Вы много разговаривали с женой…
— Я уже понял, о чём вы. Да, это был тот случай, когда я насторожился.
— Фуф… Наконец-то мы сдвинулись!!! — Он встал со стула и потянулся. Вытянул руки перед собой, сомкнул кисти, хрустнул пальцами.
— Она сказала, что мой единственный звонок был ночью, и она, не совсем проснувшись, не совсем понимала, что происходит. Но разговор запомнила хорошо. Даже нереально подробно.
— «И?» — Он уже не скрывал торжественной улыбки. — Она вам сказала…
— Да. Она сказала, что когда проснулась утром и посмотрела историю звонков, то никакого звонка в ночное время в списке не нашла.
— Бинго! Всё. Мы на точке.

Это он говорил уже куда-то в потолок. Вдруг часть стены рядом со мной открылась, и из неё на поверхность стола выдвинулся какой-то сложный прибор. Нереально громоздкая видеокамера упёрлась почти вплотную к моему лицу. На правое запястье захлестнулась белая гибкая лента, правую ногу мягко обнял какой-то кожух с датчиками, и на развернувшемся экране появилось моё лицо. Это было видео в какой-то послойной проекции. Наряду с поверхностью, отражающей мимику, прорисовывались текстуры частей коры головного мозга. Пульсировали шейные артерии… Экран на секунду завис передо мной и резко развернулся к врачу. Тот уже сидел на стуле, и перед ним был отдельный стол с прозрачной столешницей, на которой поочерёдно отображались то какие-то графики, то линии, напоминающие баллистические траектории, то снимки мест, которые я когда-то видел.

— Не пугайтесь, всё нормально. Это просто тестер. — Он быстро что-то набирал на клавиатуре, появившейся на прозрачной столешнице. — Время дня, когда вам представили нового напарника?
— Утро. Кажется, семь тридцать…
— Да, да… так и думал… Всё нормально, не переживайте. Ваш напарник не предмет нашего разговора. Это просто часть статистики… Я сейчас заведу ещё пару констант, и мы спокойно продолжим. Просто весь этот «коллайдер» будет записывать и анализировать вашу реакцию, чтобы я вовремя наконец-то начал работать… Так… Всё. Поехало.

На самом деле ничего никуда не поехало. Аппарат даже не шелохнулся, но продолжал тихонько гудеть. А на экране и столешнице слайды и графики запрыгали с калейдоскопической скоростью. Но врач на них уже не смотрел. Он уже сидел напротив меня на прежнем месте. И улыбался. Нормально улыбался. По-человечески.

— Сань, всё в порядке. Расслабься. Этот аппарат просто арифмометр. Он ничего тебе не вколет и током не стукнет. Просто регистратор. Мы продолжаем работу вместе. Мы прошли главное — точку невозврата. Уже никогда твоё восприятие действительности не будет прежним.

Как-то даже не покоробило то, что он перешёл на «ты». Даже приятно стало. Надоел этот официоз, да и мешал нормально общаться.

— Итак. Напарник твой тоже «оттуда». Ты не обратил внимание на тенденцию увеличения потока людей с родины?
— Обратил. До меня там только Серёга был. Начальник спецсвязи. Но он прибыл немногим ранее меня. Потом через время — напарник. Его адмиралтейство представило. Потом ещё люди были, но я с ними виделся только в порту. Они все дальше куда-то плыли. Зачем-то.
— Плыли дальше… — задумчиво повторил врач. Почесал бородку. — Не говорили куда? Может, группами отправлялись, нет?
— Нет. Групп не было. Были семьи. Бывало, неполные. Меня даже удивляло: как можно уехать, забрав старшую дочь, а младшую оставив там? Не важно, на кого. Что, мест в машине не было?
— Ну, в том случае, про который ты говоришь, место-то как раз и было… И ехали они вместе… Но не будем торопиться. О чём тебе рассказывал новый напарник? Какие его последние воспоминания о ситуации на родине? Вы же наверняка только об этом и говорили. Он ведь из ополчения, правда?

Я вспомнил, как мне представили напарника, вернее — сменщика. Угрюмый, малословный малый. Хоть и с образованием, но рабочее прошлое было налицо. Как выяснилось потом, прошёл путь от шахтёра до горного мастера. Незадолго до войны шахту закрыли. Пробовал торговать, да всё никак не шло, а с наступлением боевых действий и вообще опасно стало что-то возить. Сидя на смотровой площадке и подливая ему в кружку чай, я видел, как у него трясутся руки при воспоминании о том, как он пошёл в исполком, над которым уже реял флаг новорождённой республики, как просил гуманитарную помощь или какую-то работу, чтоб семью было чем кормить, как с радостью согласился вступить в ополчение и сопровождать волонтёров на длинномере с вещами и продуктами питания, собранными людьми в соседней стране. Наивно полагал, что раз везёт гумпомощь, так и самому перепадет больше, чем другим. Может, и вещи дочке какие зимние подберёт. Не срослось. Ополченцы, ехавшие впереди на легковушке, погибли первые. Обстрелянная из зеленки машина резко вильнула в сторону и, кувыркаясь, скрылась в кювете. Сменщик ехал в грузовике. Рядом с водителем. Когда от выстрелов разлетелось лобовое стекло и на него брызнула кровь водителя, он резко открыл дверь и выпрыгнул прям в кювет. Падая, видел, как фуру потянуло вправо и она, медленно переворачиваясь, съехала с дороги. Потом стандарт — ночь в зеленке, а поутру короткими перебежками по полям. Порт, пароход, остров. Уходил в море с того же места, откуда и я. Я ещё удивился — а что, наши тогда город не взяли? Нет, говорит, атака захлебнулась. Наши увязли в микрорайоне восточнее центра. Потом вроде отступили. Но я под видом местного, в общей толпе… Сам понимаешь — переходить к нашим через линию фронта… Не дошёл бы. Решил бежать, а там уж как-то с семьёй свяжусь. Скажу, что жив, здоров, да будем что-то думать. Хорошо здесь как-то получилось. Смотрю, городишко-то классный. Правда, шахты нет, но так я сам мечтал на море жить и как-то к маяку чтоб отношение было. С детства люблю книжки про море.

— Он не рассказывал, как долго времени провёл в зеленке, прежде чем решил бежать по полям? — Врач что-то ткнул на столешнице. На мониторе появилось лицо напарника, потом разворот, и уже на мониторе было изображение того, что видел напарник в момент обстрела машины.
— Нет, он, как и я, очнулся только утром уже в зеленке.
— Так, хорошо, хорошо… — На мониторе замедленно разлеталось лобовое стекло грузовика. Тысячи брызг. Взгляд уходит влево. В кадр попадает фигура водителя. От попадания пули его откидывает назад на сиденье. Тут же второе попадание. Тело отбрасывает в сторону наблюдателя. Кровь. К камере подносятся ладони смотрящего — они в крови. Поворот взгляда вправо — ручка дверцы. Прыжок. Взгляд влево — машина замедленно уходит в кювет. Вспышка. Экран засвечен. Врач нажал паузу.

— Вот, Саш, на примере твоего э-э-э… коллеги, мы нашли «точку перехода». Она так называется по техническому регламенту. Назвать её можно по-разному, но эта терминология отражает физический смысл происходящего с человеком.

Вместо тысячи слов я показал тебе то, что ты должен вспомнить. И, главное, чтобы ты вспомнил сам. Я-то знаю…

— Кажется, я понял, о чём идёт речь… Попадание из РПГ в грузовик, где я ехал с ополченцами?
— Врач покачал головой. — Нет, Саш, нет. Раньше. Это всегда связано с наблюдением чего-то быстро перемещающегося в плоскости зрения наблюдателя. Либо от тебя, либо к тебе. В случае с твоим напарником это удаляющаяся фура. В случае с тобой — что?
— Удаляющийся паровоз с моими родными?
— Нет, как это ни парадоксально, но паровоз был еще реальным. Вспоминай. Это рядом…
— Билет, улетающий в темноту…
— «Точка перехода!» — крикнул врач в потолок.

И тут в комнате зажёгся нестерпимо ослепительный свет. Как тысячи фотовспышек. Камера скачком приблизилась ко мне вплотную к глазам. Откуда ни возьмись, к затылку прижался подголовник, придавил меня к камере, и теперь я ничего не видел, кроме огромного круглого зрачка видеокамеры.

— «Не было у тебя никакого билета». — Холодным голосом, резко произнёс врач. — Ты и не собирался улетать. Мало того, ты знал, что из аэропорта уже давно ничего не уходит. Ты обманул жену. Обманул, чтобы успокоить и отправить подальше. На следующий день ты уже в компании добровольцев ехал в тентованном ГАЗ-оне в аэропорт. Отбивать его от нацгвардии. Вы не доехали. Как потом выяснилось, попали под огонь своих же. Ты погиб там же, в кузове. Сразу. При первых выстрелах. Первая очередь пришлась по тенту. И уж потом выстрел из РПГ. Погибли все в грузовике. Ты умер, Сань…

Я попытался отодвинуться от камеры. Подголовник мягко, но настойчиво вернул меня в прежнее положение. Камера беспристрастно снимала поведение зрачков и реакцию сетчатки. Глаза невыносимо заслезились. Видимо, зрачки расширились до предела…

— Подумай сам, — продолжал металлическим голосом врач. — Если гражданский аэропорт работает в штатном режиме, зачем ехать туда с ополченцами? Должен ходить городской транспорт. Такси, наконец. Зачем подвергать себя риску и ехать с военными?

Такси… Да, конечно, такси… После того как я отправил своих, я ехал с ж/д вокзала на такси. Зазвонил мобильный. Рома говорил, что все наши уже собрались… завтра встреча в центре у ОГА. Сразу раздают оружие и на огневой рубеж. Вроде, противник захватил аэропорт. Завтра поздно вечером будет штурм. Будем отбивать. Подтягиваются чеченцы… Я вспомнил, как на следующий день, поздно вечером, у здания облгосадминистрации из деревянных ящиков раздавали автоматы. Решил не смотреть на номер автомата, чтоб не мучить себя суевериями. Новенькие, в смазке. Уже в кузове протирал его ветошью, чтоб не скользил в руках. Руки в оружейном масле. Запах солярки… Бронежилет дохлый, милицейский. Поменял на два магазина у какого-то совсем молодого парня. Пусть думает, что защищён. Пока ехали, делили магазины, по пять на нос. Плюс полученные ранее у ОГА. Хорошо, что взял американскую разгрузку. Свою. Осталась от увлечения страйкболом. Но всё равно два магазина не помещается. Держу магазины в руках. Кто-то что-то говорит. В кузове шумно. Трясёт. Старший хлопнул меня по плечу и что-то говорит. Я привстал, чтоб расслышать. Сильнейший удар в спину. Между лопаток. Жёлтый гетинаксовый магазин выскочил из руки и полетел в проём тента сзади машины. В темноту…

— «Контрольная точка». — Врач уже говорил нормальным, мягким голосом. — Сань, потерпи пару минут. Как раз сейчас самая важная запись идёт твоих параметров. Реакция организма, психосоматическое поведение и всё такое. Не думай ни о чём. Просто смотри в камеру. Скоро всё закончится. Дыши, главное. Дыши поглубже — и попустит…

Я вдруг понял, что всё это время не дышал. Голова кружилась… Я сделал глубокий, резкий, громкий вдох… Голова закружилась ещё сильней. Подлокотники кресла чуть приподнялись, поддерживая меня в нужном положении у камеры.

— Порядок, порядок. Он держится. — Врач уже спокойно усаживался на стул напротив меня. Камера, жужжа, отъехала и скрылась в стене. Сложный аппарат отпустил руку и ногу и тоже как-то весь сложился и спрятался там же, в стене. Ниша закрылась, и мы опять остались с врачом один на один в просторной белой комнате.

Он улыбался. Открыто, даже несколько снисходительно, но как-то жизнеутверждающе, если так можно выразиться в данной ситуации.

— Эрнест. — «Меня зовут Эрнест», — он протянул руку. Я пожал.
— Рука сухая, твёрдая. Значит, всё в порядке. А то иногда противошоковое колоть приходится. Всё в порядке. Сразу скажу: умереть ТАМ — это не значит быть мёртвым. Мы же живы, правда?
— А может, нам всё это кажется? — как-то полушепотом произнёс я.
— А даже если и кажется. Хорошо ведь? Мы в порядке. Живы, здоровы. И пьём, между прочим, столетний ром!

При этих словах из стены выехал поднос с литровой бутылкой мутно-коричневого рома, двумя рюмками и блюдом с фруктами.

— Его, между прочим, здесь завались! Во всяком случае, на этом борту.
— Так это что — рай? — Я уже не знал, о чём думать, просто нужно было поддерживать беседу.
— Отличный вопрос. Для кого как. По поводу теософии тебе предстоит беседа с бортовым капелланом. Он чуть умом не тронулся, когда мы его сняли с острова Пасхи. Он там туземцам проповедовал. Потом я с ним беседовал. Кстати, ему противошоковое и пришлось колоть. Но потом он как-то разобрался со всем этим. По-своему. Нашёл какой-то смысл, и даже уверовал еще больше (как он говорит), и вроде как познал истину, и теперь буддист. По средам. А по пятницам — мусульманин. Ну, в субботу, конечно, надевает феску. Кстати, мусульман, если им предписано стать членом команды на текущий поход, мы часто забираем из Амстердама. С улицы красных фонарей. Есть там что-то у них в писании про 12 девственниц для праведников. Представляешь, они их там ищут. В Амстердаме!

Мне вдруг стало смешно. По-настоящему смешно. В Амстердаме?!

— «И находят?!» — спросил я.
— Не, как правило, срезаются на кофе-барах.

— «Значит, находят то, что искали на самом деле!» — Я уже смеялся по-настоящему. Защитная реакция организма. Нервный, лающий смех…

Мы ещё немного поболтали ни о чём. Я так понял, что историю про капеллана он всегда рассказывает новеньким. Уж очень ему она понравилась. Многое объясняет. Выпили уже по третьей рюмке. Я наконец почистил банан. Немного помедлил… Пришло время. Если не спрошу сейчас, потом не смогу:

— Моя семья… Они, что тоже….
— Врач взял со стола апельсин. Посмотрел на него. Положил обратно…
— Одна из самых неприятных обязанностей штатного психиатра при посвящении, так сказать, в команду новеньких — это вот такие моменты… Тоже, Сань, тоже… Я тебе говорил, что зря ты их позвал. А жена наверняка знала, что крайне нехорошо отвечать на зов тех, кто ушёл, во сне…
— Она не могла знать, что я ушёл.
— Как же — «не могла»? Когда в интернете куча фоток перевернутого грузовика около аэропорта, с кучей трупов, валяющихся вокруг. И ты прям на переднем плане, причём не в лучшем, так сказать, виде. Ну, с этого момента, наверно, она подспудно и начала ждать твой звонок по ночам. А если сильно хочешь…
— Как? Как это произошло…
— Ты действительно хочешь это знать? Нет, серьезно? Один момент. Прямо сейчас жму на стену — и выезжает весь этот кинотеатр и покажет тебе весь этот фильм с любого ракурса. Хочешь — её взглядом, хочешь — стороннего наблюдателя. Включать?

Я замешкался. Врач выжидающе поднял руку, направив её к стене, как бы показывая, что может нажать в любой момент.

— Нет. Не надо. Я не хочу этого знать. — Я вдруг подумал, что уж это кино я точно не переживу. Не поможет ни противошоковое, ни капеллан…
— Правильно. Правильно, Саш. Не нужно этого ни видеть, ни знать. Ты здесь как раз для того, чтобы всего этого не случилось. Не было в принципе! Для этого и сформирована наша миссия. Наш боевой поход. И вот теперь, наконец, я могу выполнить свою главную миссию.

Он встал. Поправил свитер. Лицо стало серьёзным.

— Добро пожаловать на борт!