Доктор Вера. Глава 25⁠⁠

После ампутации ноги у старухи, пристройка, ставшая полем битвы, стояла пропитанная запахом эфира, крови и едкого спирта. Вера Игнатьевна была измотана, но ощущала странное, извращённое удовлетворение. Ей удалось доказать (самой себе и, возможно, миру), что даже в этой глуши, лишённой всего, она способна работать как настоящий, решительный хирург.

Однако, едва пришло короткое затишье, ночь принесла новое, смертельное испытание. Около полуночи в дверном проеме появился Игнат, который привел за руку мальчика. Ребёнок, светловолосый, лет восьми, плакал негромко, но надрывно, беззвучно показывая на правый бок.

— Это сын Семёна, доктор. Ваш женский круг не по нутру мужчинам Заречья, но Семён один из немногих, кто выступает в его защиту, — прошептал Игнат, его голос дрожал от волнения и страха за последствия.

Вера Игнатьевна немедленно принялась за осмотр. Ребёнок горел, но жар был не тифозным. Лицо его было мертвенно бледным, пульс слабым и учащенным, как колокол тревоги. Она осторожно пропальпировала живот. Он был твёрдым, как доска, а в правом нижнем квадранте Вера Игнатьевна ощутила острую, невыносимую боль и знакомое, пугающее напряжение мышц.

— Это не тиф или горячка. Похоже на острый аппендицит, — выпрямилась она, и это было сродни произнесению смертного приговора.

Все замерли. В Заречье аппендицит, или как его называли, «воспаление слепой кишки», означал верную смерть от перитонита.

— Нам нужна немедленная полостная операция, — сказала Вера Игнатьевна, обращаясь к Софи и Клавдии, которые стояли бледные, как полотно. — иначе через несколько часов гнойник прорвётся, и он умрёт от заражения, и никакая сила ему не поможет.

Они столкнулись с непреодолимой проблемой. Аппендэктомия — это сложная полостная операция. Её нельзя провести без надёжного, квалифицированного помощника, который будет ассистировать, следить за эфиром, контролировать кровотечение и, главное, сдерживать внутренние органы. Вера Игнатьевна только что провела изнуряющую операцию, её руки устали, а концентрация была на пределе. Она знала, что риск заражения в этих условиях был почти стопроцентным.

— Я не могу, Софи. Не могу. Я один раз справилась с риском, но дважды подряд... это слишком большой риск убийства, а не спасения, — прошептала Вера Игнатьевна, чувствуя, как отчаяние сдавливает её горло. Она впервые за всё время столкнулась с хирургической задачей, которую не могла решить в одиночку. Без чистых инструментов и квалифицированного ассистента это было бы не спасение, а верное убийство.

В этот самый момент, когда Вера Игнатьевна была на грани нервного срыва, дверь пристройки резко отворилась. На пороге стоял Константин Петрович. Он был в домашнем халате, с тяжелым фонарём в руке. Его разбудил Игнат, который в панике искал спирт для компрессов и, не сдержавшись, проговорился о сыне Семёна.

Константин Петрович вошел, и его профессиональные, опытные глаза быстро оценили сцену: больной мальчик, моё бледное, измученное лицо, следы крови на инструментах, скомканное бельё, запах эфира. Он подошёл к кровати, не говоря ни слова, и склонился над ребёнком. Он прижал свою пухлую руку к животу мальчика, и на его лице отразилось мгновенное, профессиональное, несомненное понимание ситуации.

— Перитонит уже начался, — констатировал он ровным голосом, не обращая внимания на присутствующих. — Счет идёт на часы. — Он поднял взгляд, и впервые за долгое время в его глазах не было ни презрения, ни надменности, а только холодная, хирургическая сосредоточенность. Хотя сам он не был практикующим хирургом, он был дипломированным врачом старой петербургской школы и прекрасно знал, что в этой ситуации существует только одно решение, и оно должно быть принято немедленно.

Вера Игнатьевна посмотрела на него с отчаянием, которое уже перешло в невысказанную, но очевидную мольбу.

— У меня нет помощника, Константин Петрович. Идите к себе. У вас есть чистая больница. Есть операционные столы. Вы можете работать там, — предложила она, пытаясь переложить на него неподъемный груз ответственности.

Земский врач был непреклонен.

— Я не хирург, доктор Бельских, и вы это знаете, — отрезал он, демонстрируя свою профессиональную честность. Затем его голос стал тише, но жестче. — К тому же, я связан инструкцией. Мне было прямо указано, что вам запрещено практиковать. Любое моё содействие вашим самовольным действиям будет расценено как саботаж и неподчинение уездному совету.

Он замолчал, пронизывая Веру Игнатьевну взглядом. Его лицо отражало внутреннюю, мучительную борьбу. С одной стороны — его карьера, его комфорт, его спокойствие, его статус героя уезда, который он так лелеял. С другой — маленький мальчик, сын Семёна, который рисковал ради них, и, главное, чистый медицинский долг.

Если сейчас Константин Петрович уйдёт, ребёнок умрёт до рассвета, а сам Константин Петрович будет знать, что лично обрёк его на смерть, если он останется, то нарушит приказ, рискуя быть не просто уволенным, а отданным под суд за пособничество.

Софи, Клавдия и Вера Игнатьевна молча смотрели на него. Вся судьба Заречья, вся борьба между косным порядком и человечностью, между буквой закона и духом спасения, внезапно сконцентрировалась в фигуре этого толстого, потеющего бюрократа.

Он стоял так, может быть, минуту, но в напряжённом ожидании эта минута показалась вечностью, а за дверью пристройки, казалось, тикали часы, отсчитывая последние мгновения жизни мальчика.

Наконец, Константин Петрович резко, будто отбрасывая часть своей жизни, медленно снял свой халат и бросил его на грязный, мокрый пол.

— Проклятье! Пусть горит моя карьера синим пламенем! — прорычал он, и в этом рыке было больше отчаяния, чем злости. — Я не хирург, доктор Бельских, и я не знаю, как обращаться со скальпелем, но я знаю, как следить за эфиром, как контролировать пульс и как держать инструменты. Я помогу вам, — он указал на неё пальцем, — однако, если мы оба сядем за это, вы будете знать, что это ваша вина.

В этот момент бюрократ проиграл врачу. Долг победил страх. Он подошел к столу, начал закатывать рукава и искать чистый спирт, действуя с неожиданной, деловой сноровкой.

— Софи, начинайте эфир. Клавдия, немедленно кипятите все, что осталось чистого. У нас нет времени на уговоры, — сказала Вера Игнатьевна, чувствуя, как в неё возвращается сила. Страх отступил. Она получила ассистента — самого неожиданного и самого квалифицированного в Заречье. Ребёнок получил шанс.

Операция должна была начаться. Теперь они были не враг и изгой, а два врача, объединённых долгом перед маленькой, тающей жизнью, и оба одинаково рисковали своим будущим.

Пристройка мгновенно, словно по команде, превратилась в импровизированную операционную. Константин Петрович, несмотря на свою явную неприязнь к Вере Игнатьевне, действовал с той методичной, академической точностью, которую давало ему высшее медицинское образование. Он взял на себя ключевую роль анестезиолога: следил за эфиром, отмеряя капли на свернутую из ткани самодельную маску, и держал пульс мальчика под непрерывным контролем.

На этот раз не было времени на ювелирную работу, как при иссечении рубца. Это была скоростная, грязная война против уже начавшейся инфекции, точно такая же как и в случае с ногой старухи. Вера Игнатьевна работала быстро и агрессивно, зная, что каждая минута на счету. Ей нужна была идеальная чистота в месте разреза, но она не могла обеспечить ее в полной мере. Она с лихвой компенсировала это осторожностью и безупречной скоростью.

— Доверься мне. Тело помнит, как быть здоровым. Я лишь напомню ему, — как мантру то и дело повторяла Вера Игнатьевна.

Клавдия и Софи, закалённые в предыдущих операциях, действовали как единый механизм. Они держали лампы, максимально освещая место действия, и одновременно следили за стерильностью инструментов, постоянно опуская их в кипяток.

Разрез. Вере Игнатьевне нужно было найти воспалённый отросток, пока гной не прорвался в брюшную полость. Она чувствовала на себе пристальный, осуждающий, но при этом безупречно профессиональный взгляд Константина Петровича. Он не одобрял её методы, но он внимательно следил за её хирургической техникой, готовый вмешаться при первой же ошибке.

Когда Вера Игнатьевна, работая глубоко, наконец, нашла и извлекла багровый, набухший аппендикс, в пристройке раздался глубокий, судорожный вздох. Гной, к счастью, ещё не успел прорваться.

— Вовремя, — хрипло выдохнул Константин Петрович, чье лицо было мокрым не от спирта, а от напряжения.

Она удалила отросток. Зашивание шло медленно и аккуратно. Врачи работали в абсолютной, напряжённой тишине, прерываемой только тяжёлым дыханием мальчика под наркозом и стуком передаваемых инструментов.

Через полтора часа операция была завершена.

Мальчик был спасён. Его пульс, хотя и оставался слабым, выровнялся.

Когда действие эфира прошло, и ребёнок затих в полусне, Константин Петрович молча отошёл в угол, чтобы тщательно вымыть руки, отмывая не только кровь, но и пятно на своей профессиональной репутации.

Вера Игнатьевна подошла к нему.

— Спасибо, Константин Петрович. Вы сохранили жизнь ребенку, — она говорила искренне, ощущая уважение к его выбору.

Он резко повернулся. Его глаза горели яростью и унижением.

— Не благодарите меня, доктор Бельских. Я не спасал вас и не спасал ваше бунтарское Заречье, — произнёс он с нажимом. — Я спасал профессиональную честь. Я не мог позволить, чтобы в моём уезде ребёнок умер от аппендицита, потому что я стоял в стороне, выполняя глупый приказ. Это бы меня опозорило как врача.

Он сжал кулаки.

— Однако, пусть вас не обманывает моя помощь. Если кто-то узнает, что я вам ассистировал, будет окончена и моя карьера, и ваша.