Не знаю какой был диагноз у токаря рядом с которым я работал в самом начале восьмидесятых, но какой-то был, так как в больницу его отвозили регулярно. С ним начинали разговаривать голоса. Но голосов этих он не слушался и объяснял это тем, что он конечно псих, но не дурак. Если они начинали говорить с ним на работе, то он уходил за свой станок, садился там на табуреточку и тихонько сидел, иногда при особо циничных предложениях голосов возражая им на матерном диалекте русского.

Заметив Вову, сидящего за станком, мы сообщали начальнику участка, тот подходил, уточнял причину и вызывал дурку. Через некоторое время приезжали крепкие ребята и увозили нашего токаря, обычно ненадолго. 

В моменты пребывания Володи за станком мы, те, кто работал рядом, чувствовали себя немного беспокойно - тихий-то он тихий и голосов своих не слушается никогда, но вдруг найдут те голоса неопровержимый аргумент и переубедят его. Подойдет Вова сзади и тюкнет монтировкой по тыковке. Поэтому работали с оглядкой.

Но как-то раз мы Вову раскололи. Оказалось, что садится за станок и матерится он не только тогда, когда с ним голоса разговаривают, но и тогда, когда его просто одолели жизненные тяготы и он хочет отдохнуть. Тут сразу стало легче. С той поры когда Володя садился в свой уголок, кто-нибудь из нас подходил и тихонько спрашивал - говорят? Вова или кивал или махал ладошкой, а мы уже знали, стоит нам на него оглядываться или можно спокойно работать.

И еще вопрос, который так и остался для меня загадкой с тех пор. Почему ГАИ у явно больного человека не забирало права? У Вовы был Запорожец и он на нем вполне активно ездил.