user12210540

Сорок секунд на деле оказались временем куда более коротким, чем кажется, когда их считаешь, сидя на пне под грозой. За один такой промежуток я успевал проползти метров восемь, от силы десять, с катушкой на спине и телефоном в сумке, а впереди было ещё пятьсот, и простая арифметика говорила, что до берёзы я доберусь минут через тридцать, когда роты у реки уже давно поднимутся или не поднимутся вовсе. Поэтому после третьего разрыва я перестал ползти и побежал, пригнувшись и считая про себя, а в снег падал секунды за три до того, как по моим подсчётам должна был прилететь следующая мина.

Бегать так Лёшкино тело умело куда лучше меня, и умело, похоже, давно: оно само выбирало, куда падать, само подгребало под себя руку с проводом, чтобы его не выпустить, и само вскакивало, едва над головой проходил шелест. Мне оставалось считать и держать провод. Немец клал снаряды по площади за нашими позициями, по дорогам и тропам, где с утра должны были ходить подносчики, связные и все остальные, без кого батальон не живёт, и, судя по старым воронкам, занимался этим не первый день.

В моём времени главным врагом связи был экскаваторщик. Стрелять он не стреляет, зато работает без предупреждения и с тем же результатом: оптический кабель в клочья, полрайона без интернета, а виноватого нет, потому что копал он строго по согласованному проекту, а кабеля на проекте почему-то не оказалось. Здесь экскаваторщиком работал немецкий артиллерийский полк, и работал, надо признать, аккуратнее: по графику, и хорошо, что почти с одинаковыми интервалами, так что обижаться на него было даже как-то неловко.

Горелую берёзу я увидел издалека, когда снег на секунду поредел. Ствол у неё был расщеплён сверху почти до середины и обуглен, так что понять, молния её когда-то разбила или снаряд, было уже нельзя, и пока я бежал к ней, в голове вертелось именно это, хотя думать надо было совсем о другом. Рядом, метрах в трёх от ствола, чернела воронка, большая, свежая, с рыжей глиной, раскиданной по снегу, и от неё тянуло кислым запахом сгоревшей взрывчатки. Карцев не ошибся.

Провод я нашёл сразу. Он выходил из снега у самого края воронки и обрывался, а второй конец отыскался метрах в семи дальше, отброшенный взрывом, и между ними не хватало доброго куска, который, видимо, разнесло в клочья. А на дне воронки, свернувшись на боку, лежал человек.

Сначала я решил, что он мёртвый, а потом он повернул голову, и подпись ко мне пришла быстро, как под всеми, кого Лёшка видел часто: Ефимов, связной комбата, из второй роты, до войны был киномехаником и всем про это рассказывал. Лицо у него было белое, до синевы, а снег под правой ногой сделался тёмным и продолжал темнеть, и это мне не понравилось больше, чем всё остальное за это утро.

— Лёшка, — сказал он, узнав меня. — Донесение… У меня донесение комбата, в полк…

— Не надо уже донесения, — сказал я, съезжая к нему в воронку. — Сейчас линию сделаю, комбат сам всё скажет.

Рана была на бедре, спереди и чуть сбоку, ватные штаны разодрало осколком, и кровь шла ровно и сильно, так что гадать, задета там артерия или крупная вена, было некогда. Выбор у меня получался простой и неприятный: линия или нога. За линией стояли роты у реки и наша же артиллерия, которой без этой линии никто не мог сказать, что пора переносить огонь, а за ногой стоял Ефимов, и жить ему оставалось ровно столько, сколько в нём оставалось крови. Я прикинул, что наложение жгута займёт секунд тридцать, а линия за это время никуда не денется, и занялся жгутом.

Первой помощи меня учили не в армии, а на работе. Перед допуском к работам на высоте нас каждый год гоняли на курсы, и вёл их отставной военный фельдшер, маленький и желчный, но очень толковый, который на каждом занятии повторял одно и то же: при таком кровотечении у вас есть минуты три, а потом думать будет уже не о ком, так что сначала жгут, а все остальные умные мысли потом. Мы, взрослые мужики с высшим образованием, над ним чуток посмеивались. Сейчас я бы ему, пожалуй, поклонился.

Ремень я снял с самого Ефимова, захлестнул петлёй выше раны, почти под пахом, прямо поверх штанов, сунул в петлю обгорелую ветку от той же берёзы и закрутил её, пока кровь не перестала идти, а Ефимов не заорал так, что перекрыл очередной разрыв. Ветку я прижал к ноге его же рукой и велел держать, а поверх раны намотал бинт из его индивидуального пакета, потому что свой, как выяснилось, Лёшка где-то уже потратил.

— Время запомни, — сказал я. — Сейчас начало девятого, примерно. Санинструктору так и скажешь: жгут наложили в начале девятого. На морозе жгут больше часа держать нельзя, ногу отморозишь, так что через час его надо ослабить, а лучше, чтобы к тому времени ты уже лежал в тепле.

— Нету у меня часов, — сказал Ефимов сквозь зубы.

— И у меня нету. Запомни так.

Только после этого я взялся за провод. Концы пришлось подтащить друг к другу, насколько хватало слабины, отрезать измочаленное, зачистить ножом изоляцию и вставить между ними кусок с катушки, и всё это пальцами, которые на морозе и после чужой крови слушались примерно как задубевшие варежки. Лёшкины руки и здесь знали больше меня: прежде чем скручивать жилы, они связали концы узлом, чтобы скрутку не тянуло, и я только потом сообразил, зачем это, и мысленно поставил им зачёт. Скрутки я замотал изолентой, как сумел, и когда очередной снаряд лёг метрах в тридцати, я лежал на них сверху, заодно прижимая к земле голову Ефимова, и глины на нас насыпало столько, что пришлось отплёвываться.

Телефон я подключил тут же, вогнал штырь в край воронки и нажал зуммер. Трубка ответила почти сразу, и ответила девичьим голосом, который я узнал бы теперь и без всякой подписи.

— «Ромашка» слушает.

— «Ромашка», я на линии, линия есть. Дай «Берёзе» «Первого», у них срочно.

— Есть, соединяю, — сказала Тоня и, уже переключая, добавила тише: — Молодец, Лёш.

Отключаться я не стал, и в трубке у меня было слышно всё: как щёлкнуло на коммутаторе, как отозвался Гаврюшин, а за ним, почти сразу, голос Зорина, сиплый и торопливый, хотя слова он выговаривал спокойно.

— «Первый», я «Берёза». Мои лежат у самой реки, под вашим огнём, а ракет в таком молоке никто не увидит. Переносите дальше. Как поняли?

Что ответил «Первый», я не разобрал, потому что где-то совсем рядом снова рвануло, но через минуту, может, через две, я услышал, как изменился звук. Наша артиллерия, которая до этого била по тому берегу, по немецким траншеям у самой реки, теперь уходила дальше, глубже, разрывы стали глуше, и над рекой, я это скорее понял, чем услышал, поднялись роты. Мне стало так хорошо, как, пожалуй, не было ни разу с тех пор, как я запустил свою первую базовую станцию, и длилось это ровно до того момента, когда Ефимов застонал у меня за спиной.

***

Катушку я бросил у берёзы, воткнув рядом в снег сломанную ветку, чтобы потом найти, Гаврюшину успел сказать в трубку, что иду обратно с раненым, а потом повесил телефон на шею, взял Ефимова за воротник ватника и потащил. Решал я недолго. До полка отсюда было примерно столько же, сколько до батальона, но в полку меня никто не ждал, а у нас возле КП был санинструктор, и дорогу туда я знал по проводу, который можно было не выпускать из руки.

Тащить человека по снегу оказалось труднее, чем я думал, даже с Лёшкиной выносливостью, которая явно была получше моей. Ефимов был невелик, но в ватнике и в валенках, да ещё и старался помогать здоровой ногой, отчего выходило только хуже, и через сотню метров я дышал так, что сорок секунд между разрывами превратились для меня в сорок секунд между вдохами. Время на жгуте я держал в голове постоянно, как держат дедлайн, и оно мне не нравилось.

Чтобы он не отключился, я заставлял его говорить, и говорил он, понятное дело, про кино. Киномехаником он работал в клубе под Вышним Волочком, крутил «Чапаева», «Волгу-Волгу» и «Трактористов», а «Чапаева» знал наизусть и между разрывами пересказывал мне его по сценам, с голосами и с той картошкой, которую Чапаев раскладывал на столе, объясняя, где должен быть командир. Я слушал, поддакивал и думал, что профессии его в моём времени уже нет: кинопроекторы давно цифровые, плёнку никто не крутит, и последних киномехаников проводили на пенсию лет двадцать назад. Говорить ему об этом я, понятно, не стал.

— А ты, Лёх, где так научился? — спросил он, когда я в очередной раз упал рядом с ним в снег. — Жгут этот, время… Прямо как доктор.

— Курсы были, — сказал я и не стал уточнять какие.

Метров за сто до траншеи нас заметили. Из хода сообщения выскочил Петька, которого Гаврюшин выгнал встречать, и вдвоём дело пошло быстрее. Санинструктор, девчонка лет девятнадцати в ватнике размера на три больше, чем нужно, приняла у нас Ефимова прямо у входа в соседнюю землянку, глянула на ветку, на ремень и первым делом спросила, во сколько наложен жгут.

— В начале девятого, — сказал я. — Примерно.

— Примерно, — повторила она. — Ну хоть так. А то притащат, а сколько он на жгуте, никто не знает, и гадай потом. Ремень чей?

— Его.

— Ну и правильно, — сказала она и больше на меня не смотрела.

Карцев стоял у входа на КП, и похоже было, что он так и не уходил оттуда с утра. Он смотрел, как Ефимова заносят внутрь, потом перевёл взгляд на меня, на мои руки, и я тоже на них посмотрел: они были в крови и в глине до самых запястий, и кровь на морозе уже схватилась бурой коркой.

— Вернулся, — сказал Карцев. — Руки снегом ототри, пока не засохло. Потом не отмоешь.

Я оттирал руки снегом, пока пальцы не перестали чувствовать и снег, и кровь, а когда вернулся в землянку, Зорин, не отрываясь от телефона, спросил через плечо, моя ли это связь. Я сказал, что моя. Он сказал: «Хорошо», больше ничего не добавил, и, как ни странно, мне этого хватило.

***

Роты перешли реку в начале десятого. Смотреть на это я не пошёл, хотя из хода сообщения было видно, и потом об этом не жалел, потому что хватило и того, что было слышно. Сначала несколько минут над рекой стоял сплошной треск, в котором наши пулемёты от немецких было уже не отличить, потом треск сдвинулся на ту сторону. Вскоре от второй роты к Зорину прибежал связной, мокрый по пояс, потому что где-то на середине провалился в пробоину, и доложил, что рота зацепилась за первую траншею и держит её, а первая залегла на льду и не может поднять головы из-за пулемёта на фланге.

— Гаврюшин, — сказал Зорин. — Линию во вторую роту. Мне их слышать нужно, а не бегать за ними.

Гаврюшин взял с собой меня и новенького, того самого, в не измятой шинели, у которого я так и не спросил фамилии, а Петьку оставил у телефона. До второй роты, по словам связного, было около полукилометра, кабеля на двух катушках хватало с запасом, но Гаврюшин, прикинув что-то про себя, велел взять ещё третью, неполную, и нести её отдал новенькому.

У переправы, где с нашего берега на лёд вела протоптанная и уже порядком разбитая тропа, стоял Карцев с двумя бойцами. Я не сразу понял, что он там делает, а потом увидел: по тропе с того берега шёл парень в каске, целый, без единой царапины, с двумя винтовками, своей и чужой, и шёл уверенно, к нам, в тыл. Карцев поднял руку, и парень остановился.

— Куда?

— Раненого сдал, товарищ… — Парень замялся, глядя на полушубок. — Вот, винтовку его несу. Чтоб не пропала.

— Раненого сдал, это хорошо, — сказал Карцев. — Фамилия?

Парень назвался, Карцев записал, не снимая варежек, и вернул ему одну винтовку.

— Вторую я сам отдам кому надо. А ты бегом в роту, к своим. И свою больше из рук не выпускай, с тебя за неё спросят.

Парень побежал обратно на лёд, а Карцев, заметив нас, коротко кивнул мне и снова стал смотреть на тропу. Что он имел право сделать с этим парнем, я не знал, но догадывался, что гораздо больше, чем сделал, и тот, судя по его лицу, тоже об этом догадывался. Отметил я и другое: фамилия парня всё-таки легла в блокнот, как вчера легло туда моё «сам решил».

Гаврюшин повёл линию не по тропе, а метрах в сорока левее, и, когда я спросил почему, ответил, не оборачиваясь, что по тропе немец бьёт в первую очередь, потому что по ней ходят. Кабель он клал не натягивая, с запасом, змейкой, и присыпал снегом там, где снег был, и я только через пару минут сообразил, что это ещё и от разрывов: натянутый провод рвёт любым близким толчком, а провисший только подбрасывает. Сам бы я до этого додумался, наверное, после первого же обрыва, а Гаврюшин додумался ещё под Смоленском.

На льду было хуже, чем я представлял, хотя представлял я плохо. Лёд был серый, местами голый, выметенный ветром, местами в снегу по колено, и весь в пробоинах, в которых чёрным стояла вода и курился над ней пар. По нему, в разных позах и на разном расстоянии друг от друга, лежали люди, и вс они были мертвы, и я очень быстро приучил себя смотреть под ноги и на провод, а на них не смотреть, по крайней мере на лица. Ничего другого я тогда для себя сделать не мог.

Возле одной из пробоин Гаврюшин повёл кабель прямо, по краю, и тут я его остановил, впервые за этот день, и сам удивился, что решился.

— Не надо у воды, — сказал я. — Если где изоляцию осколком посекло и провод в воду ляжет, линия на землю сядет. Слышно будет как из бочки, а искать потом замучаемся.

Он глянул на воду и молча повёл кабель в обход, метрах в пяти от края. Я понимал, что сказал правильно, и понимал, что такое знание у Лёшки тоже вполне могло быть, так что за него особенно не беспокоился. Однопроводная линия с землёй, которую в моё время не встретишь ни на одном приличном объекте, работает или не работает по простым правилам, и правила эти за восемьдесят лет не поменялись.

Мина прилетела, когда мы прошли больше половины. Я услышал её в последний момент, упал, и лёд подо мной вздрогнул так, что, как мне показалось, прогнулся, а потом сверху посыпались ледяная крошка и снег. Когда я поднял голову, Гаврюшин уже полз назад, к новенькому, который шёл за нами шагах в десяти с третьей катушкой, а новенький лежал на боку и не двигался, и катушка откатилась от него на метр, разматывая за собой кабель.

Гаврюшин перевернул его, посмотрел, быстро расстегнул на нём шинель, сунул руку за пазуху и достал красноармейскую книжку, потом пошарил в маленьком кармане на брюках и вытащил чёрный пластмассовый пенальчик, медальон. Отвинтил крышку, вытряхнул на ладонь свёрнутую бумажку, развернул её и заматерился, тихо но протяжно.

— Пустой, — сказал он. — Не заполнил, дурень. Говорил же им, говорил…

Про это я читал. Заполнять медальон считалось плохой приметой: заполнишь, и убьют. Многие не заполняли, а потом, через десятки лет, поисковики поднимали их из этой самой ржевской земли одного за другим, и в медальонах оказывалась пустая бумажка или вовсе ничего, и человек так и оставался безымянным, сколько бы его ни искали. В моё время об этом писали каждую весну, когда начинался сезон раскопок, и я читал эти заметки между делом, как читают про чужое.

— Как его звали? — спросил я.

Сержант заглянул в раскрытую книжку.

— Сизов. Иван Андреевич. Из-под Саранска. — Он сунул книжку и пустой медальон себе за пазуху. — Позавчера пришёл.

Я повторил про себя: Сизов Иван Андреевич, из-под Саранска. Записывать мне было некуда, и зачем я это повторяю, я и сам бы не объяснил, потому что ничего изменить этим не мог. Но повторил ещё раз, а потом поднял его катушку, и мы поползли дальше.

Немецкая траншея на том берегу оказалась совсем не такой, как наши. Она была глубже и аккуратнее, со ступеньками для стрельбы и стенками, обшитыми жердями, а блиндаж, где устроился ротный, был изнутри обшит досками, и там стояла железная печка, настоящая, заводская, на гвозде висело маленькое зеркальце, а на нарах лежала стопка иллюстрированных журналов с какими-то улыбающимися девицами на обложках. Ротный, младший лейтенант лет двадцати, с перевязанной кистью, сидел на немецком ящике и смотрел в пустоту, потому что был без связи, а вокруг, в траншее, лежали убитые, немцы и наши вперемешку.

Немца так близко я видел впервые, если не считать кино и музеев. Он лежал на дне траншеи лицом вверх, в серо-зелёной шинели, молодой, чуть старше Лёшки, с редкой рыжеватой щетиной, и рядом с ним валялись его винтовка и две гранаты на длинных деревянных ручках, которые наши называли колотушками. Ненависти я к нему не почувствовал, страха тоже, а почувствовал что-то вроде безразличия к нему и непонимания какого чёрта он пришёл на нашу землю. Потом это прошло, потому что надо было работать.

На столе в блиндаже стоял немецкий полевой телефон в бакелитовом корпусе, с ручкой индуктора сбоку, и я узнал его сразу, как вчера узнал РБМ, всё по тому же Митино. Там такой стоил раза в полтора дороже нашей рации, потому что коллекционеры, как известно, немецкое любят больше, и я тогда ещё удивлялся, за что. Теперь, повертев его в руках, я понял за что, но вслух ничего говорить не стал, а Гаврюшин тем временем прибрал к рукам другую находку, по его меркам куда более ценную: немецкую катушку на железном барабане, почти полную.

— Ихний кабель лучше нашего, — сказал он с удовольствием. — Тоньше, а держит крепче. Пригодится.

Телефон мы поставили ротному свой, подключили линию, и я нажал зуммер. Ответил Петька, так бодро и громко, словно сидел не в землянке под обстрелом, а на завалинке у себя под Кинешмой.

— «Берёза» слушает! Лёх, ты? Живые?

— Живые, — сказал я и только потом подумал, что это не совсем правда.

***

К полудню Зорин перенёс КП к нам, в немецкий блиндаж, и вместе с ним переправились штабные, Петька с упаковкой питания на спине и рация. Нести приёмопередатчик мне, разумеется, не дали, потому что Гаврюшин понял слова Карцева буквально и нёс его сам, так что я тащил катушку и смотрел, как он, пыхтя, перебирается через пробоины со своим ППШ на груди и моей бывшей рацией на спине. В старой землянке на нашем берегу линии соединили напрямую, и провод к полку теперь шёл через неё и через лёд прямо к нам, так что рвать его немцу стало вдвое удобнее.

Порвал он его в третьем часу, как раз когда из деревни на высоте, до которой вторая рота так и не дошла, пошли немцы. Шли они не густо, но за ними, переваливаясь по снегу, ползли две самоходки, приземистые, без башен, и били по траншее прямой наводкой, и ротный прибежал к Зорину сам, потому что до его людей было сто метров траншеи, и сказал, что без артиллерии не удержится. Петька схватил свою катушку и убежал на лёд, не дожидаясь приказа, и я его не остановил, потому что это была его работа.

Гаврюшин развернул рацию прямо у входа в блиндаж, поставил штырь и начал вызывать полк. Вызывал он долго, и по его лицу было видно, что полк то ли не слышит, то ли не отвечает, а в наушниках у него, когда он на секунду сдвинул их с уха, стояла та же каша, что и утром, только ещё гуще. Зорин стоял над ним, ничего не говорил и только смотрел то на рацию, то в сторону высоты, откуда била самоходка.

Штырь у РБМ для этих частот короток, как майка у юнца, это я знал и без вчерашнего. На нашем старом берегу остался висеть мой провод между ольхами, а здесь, под высоким берегом, дело было совсем плохо: земная волна, которая должна была идти к полку понизу, почти вся вязла в этом обрыве, а пробиться через него у нашей маломощной станции с подсевшими батареями сил не было. Другое дело провод, повешенный низко, для шапки: волна от него уходит вверх, возвращается сверху и никакого обрыва не замечает. Думал я об этом, наверное, секунды три, а потом сказал Гаврюшину, что надо повесить провод.

— Какой ещё провод? — Гаврюшин даже не обернулся. — Тебе к рации сказано не подходить.

— А я и не подхожу. Я провод повешу, а к рации ты. Провод не рация.

Тут он всё-таки обернулся и посмотрел на Зорина.

— Делайте что хотите, — сказал Зорин, который разговора не понял, но понял, что от него что-то зависит. — Только быстро.

Провода у нас, благодаря Гаврюшину, теперь было сколько угодно, и немецкого, и нашего. Я отмотал с немецкого барабана метров двадцать и повесил провод вдоль обрыва, по кустам, низко, метрах в полутора над снегом, чтобы с высоты ничего не было видно, а под ним раскинул по снегу противовес. Немцев немецким же кабелем, подумал я, и эта мысль мне, несмотря ни на что, понравилась.

Рацию на провод Гаврюшин переключил сам и сам же её подстроил, и по тому, как он это сделал, быстро и без лишних движений, я понял, что вчера ночью он всё прекрасно видел, хотя и украдкой. Полк ответил ему со второго вызова. Ответил громко, так что даже мне, стоявшему рядом, было слышно, как в наушниках надрывается чей-то голос, и Гаврюшин, прижимая наушник к уху, сказал Зорину: «Есть полк».

Что было дальше, я видел урывками, потому что сидел у провода и следил, чтобы его не сбило. Зорин кричал в микрофон ориентиры, опушку у деревни, сарай, какие-то «огурцы», и минут через пять на высоте начали рваться наши, сначала с недолётом, потом точнее, и одна из самоходок задымила и попятилась, а вторая ушла за сарай. Немцы залегли, постреляли ещё с полчаса и отползли обратно в деревню. От наших снарядов это случилось, от ротных пулемётов или немцы просто решили, что день кончается и лезть дальше им не к спеху, я не знаю до сих пор.

Потом, когда стало потише, Гаврюшин долго смотрел на мой провод в кустах, а потом спросил, где я этого нахватался.

Вопрос был ожидаемый, я ждал его с самого утра, и ответ у меня был готов, причём готов не на пустом месте. Когда Гаврюшин спросил, подпись сама подсунула мне картинку: зима, классная комната в Кашине, стол с разобранным приёмником, печка, от которой пахнет горелым, и на стене плакат Осоавиахима. Лёшка действительно ходил на радиокурсы, там его и научили морзянке, а потом по той бумажке и взяли в связисты.

— В Осоавиахиме, на курсах, — сказал я. — Руководитель у нас был на коротких волнах помешанный. Всё рассказывал, как они до войны антенны вешали и связь через полсвета держали.

— Ну-ну, — сказал Гаврюшин и больше ни о чём не спросил, но посмотрел так, что я понял: про руководителя он запомнил.

Петька вернулся под вечер, мокрый, злой и страшно довольный, потому что порыв он нашёл опять у горелой берёзы, которую немец, похоже, взял себе за ориентир, срастил его, пока мы воевали по радио, и заодно подобрал там мою брошенную катушку.

— Ты, Лёха, казённое имущество по полю разбрасываешь, — сказал он, сваливая её у входа. — Вот я старшине скажу.

***

Стемнело рано, к четырём, и вместе с темнотой пришёл настоящий мороз, от которого у меня перестали гнуться пальцы в трёхпалых рукавицах и заныл Лёшкин затылок, про который я за день почти забыл. Вторая рота сидела в немецкой траншее, от неё осталось, по словам ротного, человек тридцать, первая отошла с реки на наш старый берег, а сколько людей осталось на льду, никто толком не считал, во всяком случае вслух. Кухня переправилась, когда совсем стемнело. Старшина притащил на санках два термоса, горячую кашу и опять водку, и Петька, у которого после похода к берёзе прорезался зверский аппетит, съел свою кашу и половину моей, а я не стал с ним спорить.

К ночи на нашем берегу загудели моторы, много моторов, и сквозь их гул, если прислушаться, было слышно, как фыркают и переступают лошади. Гаврюшин, послушав, сказал, что к переправе подходят танки и конница и что, раз так, завтра через нас пойдут в прорыв подвижные части, и сказал это без всякой радости. А у меня от этого гула в голове зашевелилось ещё одно воспоминание, из тех, что всплывали сами, когда хотели, и было оно смутное: вроде бы танкисты и кавалеристы в эту операцию действительно прорвались куда-то глубоко за немецкие позиции, чуть ли не до дороги на Сычёвку, и там их отрезали, и выходили они потом к своим кто как мог. Что было с ними дальше, я не помнил, и даже в том, что помнил, уверен не был.

Зато в другом я был уверен, потому что тут уже начиналась моя профессия. Если они уйдут за немецкие позиции на двадцать или тридцать километров, никакой провод за ними не протянешь, а штырь от РБМ на таком расстоянии будет примерно так же полезен, как свисток. Земная волна туда уже не дойдёт, отражённая от ионосферы при обычной антенне перелетит, и вся связь с ними повиснет на честном слове и на мощных станциях, которых у них будет раз-два и обчёлся. Вот там шапка была бы в самый раз, подумал я и тут же себя одёрнул, потому что к рации меня не подпускали, в прорыв меня никто не звал, а Карцев ждал только конца наступления, чтобы со мной поговорить.

Карцев, лёгок на помине, пришёл около девяти. Перебрался он через реку в темноте, один, и полушубок у него снизу был мокрый и уже схватился льдом, так что при каждом шаге похрустывал. Он поздоровался с Зориным, поговорил с ним о чём-то вполголоса у стола, а потом подошёл к нам, в угол, где мы с Петькой сидели у телефона, и сел на ящик, как вчера.

— Ефимов живой, — сказал он мне вместо «здравствуй». — В медсанбат отправили. Санинструктор говорит, жгут грамотный и время ты ей сказал. Ногу, может, и оставят.

Я сказал, что это хорошо, и это действительно было хорошо, настолько, что я даже не сразу сообразил, откуда он это знает и зачем ему было это узнавать.

— Ещё начальник связи полка интересовался, — продолжал Карцев, глядя на провод, уходящий из блиндажа в темноту. — Спрашивал, как это у «Берёзы» сегодня рация полк достала, когда остальные батальоны до него докричаться не могли. Я ему сказал, что радист у вас способный. Контуженный, правда, но способный. — Он помолчал. — Я, Соколову, говорил про рацию. Про провода я тебе сам сказал: бегай. Так что формально Гаврюшин прав, я проверил.

Петька рядом со мной старательно разглядывал телефонный ящик и, судя по тому, что перестал сопеть, не пропускал ни слова.

— А научился ты этому где? — спросил Карцев.

Я повторил то же, что сказал Гаврюшину: Осоавиахим, курсы в Кашине, руководитель, помешанный на коротких волнах. Карцев выслушал, не перебивая, и ничего не записал, и меня это встревожило больше, чем если бы записал.

— Коротковолновик, значит, — сказал он. — Их до войны у нас много было, коротковолновиков. — Он снял очки, подышал на стёкла и стал протирать их своим платком, не торопясь. — Потом меньше стало.

Он надел очки и посмотрел на меня, и что было в этом взгляде, я так и не понял, зато понял другое, и от этого понимания мне стало холоднее, чем от мороза. Про тридцать седьмой год у радиолюбителей я знал, как знает, наверное, любой, кто хоть раз листал историю нашего радиолюбительства: коротковолновиков тогда, насколько я помнил, сажали пачками, как шпионов, и главной уликой бывали карточки-квитанции из-за границы, которые присылали за проведённую связь. Руководитель, помешанный на коротких волнах, который рассказывал, как держали связь через полсвета, годился в тридцать седьмом не в легенды, а в протокол, и я своими руками только что выложил его Карцеву.

— Ты про кружок этот поменьше рассказывай, Соколов, — сказал Карцев, вставая. — Не всем это интересно. А рапорт свой я пока не отправил, не до рапортов сейчас. Спи, если получится.

Он ушёл к Зорину, а я остался сидеть и думать, что это было: предупреждение или крючок. Для крючка это было слишком прямо, для предупреждения слишком странно, потому что предупреждать меня ему было вроде бы незачем, и, как я ни вертел, выходило, что с одинаковым успехом это могло быть и то, и другое, и ещё что-то третье, чего я со своим двадцать первым веком просто не видел. Одно я понял точно: объяснять что-либо про антенны мне теперь надо было гораздо осторожнее, а лучше не объяснять вовсе. Беда была в том, что не делать того, что я умею, у меня получалось ещё хуже, чем объяснять.

Петька уснул через полчаса, прямо сидя, привалившись к стене, и я не стал его будить. Светильник здесь был немецкий, настоящая лампа со стеклом, и света от неё было больше, чем я за эти сутки привык. Я посидел, послушал, как гудят за рекой моторы, а потом, сам не зная зачем, сунул руку в маленький карман на брюках, тот самый, где у Сизова лежал медальон, и нащупал там такой же пенальчик.

Лёшка свой заполнил. Бумажка была скатана в тугую трубочку и немного отсырела, но карандаш не расплылся, и почерк был тот же, круглый и крупный, каким я вчера писал объяснительную. Соколов Алексей Николаевич, двадцать второго года рождения, Калининская область, Кашинский район, деревня Сорокино. И ниже, в графе про семью: мать, Соколова Анна Павловна, там же.

Подпись под этим именем была, но какая-то размытая, как фотография, которую долго носили в нагрудном кармане: крыльцо, чьи-то руки в муке, запах печёного хлеба, и больше ничего, ни лица, ни голоса. Лицо, выходит, Лёшка забрал с собой, куда бы он там ни делся, а мне оставил бумажку.

Я скатал её так же, как она была скатана, сунул обратно, завинтил крышку и убрал пенальчик в карман. Потом взял у спящего Петьки с колен трубку и сел дежурить, потому что не спать до утра нам с ним предстояло по очереди, и первым, как выяснилось, выпало мне.

Посвящаю эту книгу моему деду Кажнову Николаю Ивановичу -- Ветерану ВОВ который дошёл до Берлина, начинал войну в кавалерии и после двух тяжелых ранений закончил службу телефонистом, в 1945 награждён Орденом Великой Отечественной за многократное восстановление связи под непрерывным огнём противника.

Глава первая

Антенну я повесил ещё засветло и провозился с ней дольше, чем рассчитывал, потому что ольхи на краю поля выросли не там, где было удобно мне, а там, где им захотелось лет тридцать назад, и сорок метров провода между ними удалось растянуть только с третьей попытки. Висел диполь низко, метрах в трёх над землёй, и любой уважающий себя радиолюбитель, глянув на эту конструкцию, решил бы, что хозяин у неё либо новичок, либо с утра выпил. Я не был ни тем, ни другим, хотя насчёт второго в тот день задумывался уже дважды.

Низко я его повесил нарочно. Нормальная антенна бросает волну полого, в горизонт, на тысячу километров и дальше, а всё, что поближе, остаётся в мёртвой зоне, куда земная волна уже не достаёт, а отражённая ещё не вернулась. Дальние страны мне в тот день были не нужны, мне нужна была половина европейской России, от Смоленска до Ярославля, и ради этого провод опускают пониже, а частоту берут такую, чтобы ионосфера её не пропустила. Тогда волна уходит почти отвесно вверх, отражается и падает обратно широким кругом, и в радиусе нескольких сотен километров тебя слышно ровно, без провалов. Называется это NVIS, у военных, кажется, антенны зенитного излучения, а я про себя называл это шапкой: накрыл район шапкой и работай.

Работать было ради чего. Зубцовский район у охотников за RDA не то чтобы редкость, но и не из тех, что выдают каждые выходные, поэтому я взял на работе день за свой счёт, благо начальство давно привыкло, что вышки я люблю больше, чем планёрки, выехал из Твери затемно и к десяти утра уже сидел над Вазузой с маленьким «Айкомом» на пне. На обратном пути я собирался заехать к Ржевскому мемориалу, к бронзовому солдату, у которого полы шинели разлетаются журавлями, потому что за шесть лет так ни разу до него и не доехал. К пяти часам в логе на планшете набралось сто сорок связей. Каждая занимала секунд десять: позывной, «пять девять», номер района, «семьдесят три», следующий. За день я сказал «пять девять» больше раз, чем «привет» за весь прошлый месяц, и меня это, если честно, вполне устраивало.

Телефон за день пискнул один раз. Писала бывшая: «Сергей, нотариус в понедельник в десять. Паспорт не забудь и не опаздывай, пожалуйста». «Пожалуйста» появилось в её сообщениях года полтора назад, примерно тогда же, когда в нашей переписке появился юрист, и означало оно ровно то, что раньше означало её молчание. Я ответил «ок», положил телефон экраном вниз и дал общий вызов.

Гроза шла с запада, из-за реки, и шла быстрее, чем обещал прогноз. Я по привычке считал секунды между вспышкой и громом: сначала выходило пятнадцать, потом двенадцать, то есть километра четыре, и я решил, что сворачиваться буду, когда останется два, потому что пайл-ап стоял такой, что бросать его было жалко. Меня звали Смоленск, Москва, Ярославль и какой-то упорный старик из Вологды, который пробивался уже в пятый раз, и на этом фоне гроза казалась мне обстоятельством второстепенным.

Чуть выше меня по частоте двое, судя по всему старые знакомые, заканчивали длинную связь. Прощались они долго, со всякими подробностями: один благодарил за схему, второй обещал на днях выслать ему плату, и слушать это было приятнее, чем очередное «пять девять». Потом первый сказал уже совсем не по-протокольному, негромко:

— Ну, бывай, Витя. Не поминай лихом. Семьдесят три.

И ушёл с частоты, а Витя ещё несколько секунд держал её пустой и ничего не отвечал.

Молнию я не увидел. Я почувствовал, как на руках поднимаются волоски, успел подумать, что со счётом, выходит, ошибся, а потом стало очень светло, и больше ничего не было.

***

Первым вернулся холод, и такого холода я во взрослой жизни не помнил. Уличный холод лечится курткой, а этот въелся давно, так давно, что тело перестало с ним спорить. Лежал я на чём-то жёстком, щекой на шершавых досках, а пахло вокруг сырой глиной, керосином, мокрой овчиной и давно не мытыми мужиками, и поверх всего этого крепким едким табаком, которого я никогда не курил, но который тем не менее сразу узнал.

Надо мной был накат из брёвен, и с него на проволоке свисала коптилка из гильзы от сорокапятки, так что огонёк покачивался и тени ходили по брёвнам туда-сюда. Такие коптилки я видел в музее и в кино, но ни разу не видел, чтобы в них что-то горело по-настоящему, а эта горела, коптила и воняла вполне убедительно.

Потом я поднёс к лицу руку и понял, что рука не моя. Мои руки были сухие, в мелких ожогах от паяльника, с белым шрамом на большом пальце, который я заработал в девятом классе, зачищая провод кухонным ножом. Эта была широкая в кисти, красная от холода, с обломанными ногтями и цыпками, со свежей ссадиной на костяшках, и принадлежала она парню лет двадцати, никак не старше. Вот тут я испугался всерьёз, так, что захотелось вскочить и бежать, и удержало меня только то, что бежать было некуда, да ещё старая рабочая привычка: если система ведёт себя непонятно, руками её не трогаешь, пока не соберёшь данные. Я лежал и собирал данные.

— Лёх, ты чего? Очухался? — Надо мной на корточках сидел парень в ватнике и ушанке с завязанными наверх ушами, курносый и веснушчатый, с круглым мальчишеским лицом, которое сейчас было испуганным. — Санинструктор сказал, отлежишься. Тебя ж не задело, только об землю шарахнуло, когда мина у провода легла. Мы с Гаврюшиным тебя сюда волоком тащили, а ты тяжёлый, зараза.

Я смотрел на него и знал, что его зовут Петька Кузьмин. Знание это пришло не так, как приходит воспоминание, а скорее как подпись под фотографией: смотришь на лицо и видишь фамилию, а что стоит за ней, приходится вытягивать, и вытягивается далеко не всё. Из-под Кинешмы, призван весной, линейный надсмотрщик, играет на гармони три с половиной песни, дома мать и четыре сестры. На этом подпись кончалась, и сколько я ни тянул, больше ничего не вытянул, кроме смутного ощущения, что прежний хозяин этого тела, или кем он мне теперь приходился, Петьку скорее любил, чем нет.

— Живой, — сказал я, и голос оказался чужим, ниже моего и с хрипотцой. — Голова только гудит.

— Гудит — это ничего, — сказали из-за печки. — Гудит, значит, есть чему гудеть.

У печки, сделанной из железной бочки, сидел мужик лет сорока, жилистый, с прокуренными усами, в одной гимнастёрке, потому что ватник он снял и повесил сушиться. На петлицах защитного цвета у него было по три треугольника. Самокрутку он держал в горсти, прикрывая огонёк ладонью, хотя никакого ветра в землянке не было, и смотрел на меня спокойно, без особого сочувствия, но внимательно. Подпись под ним оказалась короче и суше Петькиной: сержант Гаврюшин, командир отделения, воюет с сорок первого, выходил из-под Смоленска. Ещё мне откуда-то было известно, что спорить с ним не стоит, когда он говорит тихо.

— Сегодня лежи, — сказал Гаврюшин. — А к утру будь целый. Утром ты мне целый нужен, Соколов.

Соколов, значит. Алексей Соколов, Лёшка, радист взвода связи стрелкового батальона, а какого полка и какой дивизии, подпись не показывала, сколько я в неё ни вглядывался. Я закрыл глаза и минуты две лежал так, потому что открытыми они мне пока ничем не помогали.

Версий у меня было немного, и я перебрал их честно. Сон отпадал сразу: во сне не болит затылок так, что подташнивает, и не мёрзнут пальцы на ногах. Бред и кома тоже не подходили, по крайней мере в том виде, в каком я их себе представлял, потому что в коме вряд ли пахнет портянками, а в бреду вряд ли можно пересчитать сучки на бревне над головой, а я пересчитал, их было семь. Оставалась версия самая дурацкая, из тех книжек, которые я читал в электричке и никому в этом не признавался: молния выбила меня из собственного тела, как пробку, и воткнула в чужое. Принять её я не мог, но и опровергнуть тоже не мог, а если гипотеза не опровергается, с ней приходится работать.

***

Работать я начал с того, что было под рукой, то есть с себя. На мне была гимнастёрка грубого сукна, поверх неё ватник, заношенный до блеска на локтях и прожжённый в двух местах, ватные штаны и сапоги, в которых ноги были обмотаны портянками. На воротнике гимнастёрки нашлись петлицы, и это меня неожиданно обрадовало, потому что давало точку отсчёта. В своё время я полгода спорил на одном форуме с реконструкторами про знаки различия и кое-что оттуда вынес: погоны в Красной армии вернут зимой сорок третьего, а до того носили петлицы, причём на фронте с лета сорок первого в основном вот такие, защитного цвета, с зелёными треугольниками и кубарями, чтобы снайперу было не за что зацепиться глазом. Значит, где-то между летом сорок первого и зимой сорок третьего. Судя по холоду, дело шло к зиме, а к какой именно, ещё предстояло выяснить.

Оружие стояло у входа: несколько карабинов, покороче привычной по кино трёхлинейки, и отдельно, поближе к хозяину, ППШ Гаврюшина с круглым диском. А в углу, на снарядном ящике, укрытая от сырости плащ-палаткой, стояла вещь, которую я узнал сразу и которой обрадовался куда больше, чем петлицам.

Это была радиостанция РБМ, два ящика, приёмопередатчик и упаковка питания. Точно такую я видел лет пять назад на радиорынке в Митино, в нерабочем состоянии и без половины ламп, продавец просил за неё сорок тысяч, а я пожадничал и потом жалел об этом целый месяц. Батальонная, коротковолновая, от полутора до пяти мегагерц, то есть ровно тот кусок диапазона, на котором я сегодня утром работал со своего пня. Рядом на полке стоял полевой телефон в деревянном ящике, фонический, с кнопкой зуммера вместо звонка, и от его клемм уходил в стену провод, по которому, как тут же сообщила подпись, была связь с полком.

Петька, свернув самокрутку, подсел ко мне и зашептал, поглядывая на Гаврюшина:

— Слышь, Лёх, а ведь попрём завтра. Ей-богу, попрём. Всю ночь тягачи ревели, артиллерию подтягивали, я сам слыхал. Пополнение пришло, вон, — он мотнул головой на парня у двери, в новенькой, ещё не обмятой шинели, — патронов навезли. И политрук вчера читал, ну, замполит теперь, никак не привыкну, что под Сталинградом наши немцу так дали, что только держись. «В последний час», по радио передавали. Раз там пошли, значит, и мы пойдём. На Сычёвку, говорят. Перейдём Вазузу, а там дорога на Вязьму, и всё, считай, немцу тут крышка.

Гаврюшин, не оборачиваясь от печки, сказал:

— Приметы, Кузьмин, они и на похороны бывают.

Петька замолчал, а потом шёпотом спросил у меня, как это понимать, и я ответил, что не знаю, хотя как раз это я понимал очень хорошо.

Ржев, Сычёвка и Вазуза легли в голове одно к другому, и из них сложилось то, что я знал сам, без всякой Лёшкиной подписи, из книжек и документальных фильмов, которые смотрел по ночам вместо того, чтобы спать. Если под Сталинградом наши пошли вперёд, значит, на дворе конец ноября сорок второго. Ржевский выступ, на который наши бросались с января и от которого с января отскакивали. И наступление на Сычёвку через Вазузу, одновременно со Сталинградом, которое потом назовут операцией «Марс» и о котором после войны старались вспоминать пореже. Дат и номеров армий я не помнил, цифр потерь тоже, помнил только, что цифры эти потом долго оспаривали и что наступление не удалось.

Про Вазузу я вспомнил ещё одно, уже не из книжек. Сегодня утром, то есть через восемьдесят четыре года, я споласкивал в ней кружку из-под чая, и вода была тёплая, августовская, а берег зарос иван-чаем.

Мне стало нехорошо, и на этот раз не от удара. Знание у меня было из самых бесполезных: утром, если Петька прав, этот батальон пойдёт через реку, я знал, чем это кончится, и не знал ни одной вещи, которую можно было бы с этим знанием сделать. Можно было пойти к комбату и объявить, что наступление провалится, и меня бы в лучшем случае отправили в санчасть с контузией, а в худшем туда, откуда не возвращаются, и ни тот ни другой вариант ничего бы не изменил, потому что наступление готовили целые фронты, и отменять его из-за мнения радиста Соколова никто бы не стал. К тому же подробностей я не помнил, а без подробностей моё знание стоило не больше гаврюшинских примет.

Новенький у двери всё это время сидел неподвижно, обхватив колени, и никакой подписи под ним не было, потому что Лёшка его не знал. Гаврюшин докурил, посмотрел на него и сказал без всякой ласки, но и без злобы:

— Портянки перемотай, пока не поздно. Я видел, как ты шёл, хромаешь уже. К утру ноги сотрёшь, а тебе завтра бегать.

Парень покраснел и принялся разуваться, а я подумал, что и сам бы не отказался от такой инструкции, потому что понятия не имел, как эти портянки правильно наматывать. Правда, выяснилось, что руки это знают: когда я через час сел перематывать свои, пальцы всё сделали сами, быстро и туго, а мне оставалось только смотреть, как ловко у меня это получается.

***

Рация была единственным, что я здесь понимал, поэтому часа через два, когда голова немного улеглась, я перебрался к ней. Гаврюшин проводил меня взглядом и сказал, что у нас молчание до особого распоряжения, так что только на приём, и я ответил, что только послушать, и тогда я действительно собирался только послушать.

Включилась она не сразу и неохотно, как всё, что долго простояло на холоде. В наушниках зашуршало, и шорох этот был мне родной, тот же, что у моего «Айкома», только погуще. Слышно было плохо: где-то стучали морзянкой, ровно и быстро, скорее всего немцы, раз уж наши молчали, пару раз пробился голос, но слов я не разобрал. Проверив питание, я понял, что анодные батареи подсели, а накальный аккумулятор держится из последних сил, и новых, судя по пустому ящику под нарами, в ближайшее время не предвидится. С питанием я ничего поделать не мог, а вот с антенной мог.

Лучевую антенну, метров пятнадцать провода, кто-то вывел из землянки и бросил как пришлось: один конец сидел на клемме, другой, как я увидел, выбравшись наверх, лежал на снегу, а середина цеплялась за бруствер. Скорее всего, её сбило той же миной, что приложила Лёшку, а поправить потом было некогда. В таком виде она работала примерно как верёвка для белья, и то, что станция вообще что-то слышала, говорило скорее в пользу станции.

Ночь над окопами стояла не тёмная: на немецкой стороне то и дело поднимались осветительные ракеты, повисали и медленно опускались, и снег под ними белел так, что видна была каждая кочка. Слева, с большими перерывами, лениво работал пулемёт. Шагах в двадцати за землянкой, в неглубокой лощинке, стояли две ольхи, голые и корявые, и выбирать мне, в сущности, было не из чего.

Я вывел провод от ввода к ближней ольхе, а оттуда горизонтально к дальней, метрах в двух с половиной над снегом, и раскинул под ним по земле противовес. Работал я на ощупь, коченеющими пальцами, и тут выяснилось, что Лёшкины руки умеют вязать узлы, которых я не знал, и на холоде справляются с этим куда лучше, чем справлялись бы мои в перчатках с сенсорными кончиками. Кто хоть раз возился с антенной на морозе, тот меня поймёт. Минут через двадцать я спустился обратно, отогрел руки у печки и сел к рации.

Дальше было то, что я делал сотни раз и за что потом долго себя ругал. Антенну после переделки надо подстроить, а подстроить её можно только на передаче, по индикатору, других способов нет ни у меня, ни у РБМ. Про молчание я знал и прекрасно помнил, что сказал Гаврюшин, но прикинул, что несущая на несколько секунд, без позывного и без единого слова, это даже не передача, а так, щелчок в эфире, никто её не заметит, а если и заметит, то не поймёт, откуда. Я перевёл станцию на передачу, покрутил настройку, поймал максимум и через пять секунд вернул на приём. Антенна была настроена, и я, честное слово, почувствовал себя почти счастливым, первый раз за весь этот вечер.

Счастье продлилось секунды три, пока Гаврюшин не сел на нарах.

— Ты что сделал? — спросил он очень тихо. — На передачу ходил?

Я сказал, что на пять секунд, только подстроить антенну, без позывного, и что никто этого не поймёт, и чем дольше я объяснял, тем яснее видел по его лицу, что объяснения делают только хуже.

— У немца слухачи круглые сутки сидят, — сказал Гаврюшин всё так же тихо. — Ему не надо знать, где ты. Ему надо знать, что тут кто-то зашевелился. У нас весь полк третьи сутки молчит, связь только по проводу, и молчит не просто так, а чтоб немец раньше времени не догадался. А ты ему посвистел. Ты что, забыл? Или тебя так приложило?

Ответить мне было нечего. Он был прав, и прав как раз в том, о чём я не подумал: я считал, что всё дело в пеленге, а пеленг по пяти секундам взять действительно трудно, но немцу и не требовалось знать, где мы стоим, ему достаточно было услышать, что перед его участком в эфире что-то шевельнулось накануне того самого утра, которого все ждали. Радиолюбителю моего времени в голову не придёт, что его несущую кто-то слушает со злым умыслом. Здесь её слушали все.

Минут через десять на полке запищал зуммер. Гаврюшин взял трубку раньше меня, послушал, и по тому, как он подобрался, стало понятно, что звонит кто-то из начальства. Как я потом понял, это был начальник связи полка, и вопрос у него был один: кто у вас в эфир лез. Гаврюшин посмотрел на меня, и в этом взгляде было какое-то короткое раздумье, на секунду, не больше, а потом он сказал в трубку:

— Мой, товарищ капитан. Соколов, радист. Антенну поправлял после контузии, не сообразил. Виноват, недоглядел.

Потом он долго слушал, говорил «есть» и «так точно», положил трубку и ничего мне не сказал, а просто сел обратно к печке. Ведь мог и соврать, подумал я: несущую без позывного не подпишешь, и кто её дал, не узнаешь, если свои промолчат. Почему он не соврал, я так и не понял. Может, не умел, а может, знал про такие дела что-то, чего не знал я, и враньё тут вышло бы дороже правды.

Ещё минут через двадцать слева, со стороны лощины, одна за другой ударили две мины, не близко, метрах в трёхстах, и больше ничего не было. Петька перекрестился, новенький вжался в стену, а Гаврюшин даже головы не поднял. Связаны эти мины с моими пятью секундами или нет, не знал никто, и я меньше всех. Как инженер я бы сказал, что это совпадение, потому что ни по времени, ни по точности на пеленг не похоже, но как человек, сидящий в землянке накануне наступления, я этому инженеру уже не очень доверял.

***

Карцев пришёл около полуночи. Как он узнал про эфир, я так и не выяснил: то ли ему позвонили из полка, то ли он и так шёл к комбату и ему рассказали по дороге. Заметил я его не сразу, а по тому, как изменилась землянка: Петька быстро сунул что-то в карман и сел ровнее, Гаврюшин отложил самокрутку, а новенький, который его, по-моему, видел впервые, замер на всякий случай, глядя на остальных. Моё собственное тело тоже повело себя странно: оно встало раньше, чем я решил вставать, вытянулось и опустило глаза, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы эти глаза поднять.

Подпись под ним пришла быстро, и была она не столько про человека, сколько про должность: Карцев, особый отдел, оперуполномоченный по полку. Особый отдел, а не СМЕРШ, до которого, если я правильно помнил, оставалось ещё месяцев пять. К подписи прилагались слухи, которые Лёшка, видимо, собирал по землянкам, как их собирают все: будто бы в сентябре Карцев отправил под трибунал одного бойца, который держал при себе немецкую листовку, и ещё одного, который много и не к месту говорил. Что из этого было правдой, подпись не уточняла.

Я готовился увидеть кого угодно, но не этого. Вошёл худой невысокий человек лет тридцати, в белом полушубке, перепачканном глиной по подолу так же, как у всех, и в запотевших очках, которые он тут же снял и стал протирать чистым носовым платком, щурясь на коптилку. Варежки у него были домашней вязки, серые, с белым узором по краю, и вязали их явно не наспех. Голос, когда он заговорил, оказался простуженным и вполне обычным, без всякой стальной нотки, которую я заранее для него придумал.

— Здравствуйте, товарищи. — Он надел очки и посмотрел на Петьку. — Кузьмин, у тебя из кармана торчит.

Петька побелел и медленно вытащил сложенный вчетверо листок. Даже в полутьме было видно, что бумага на нём хорошая, тонкая, не чета нашей газетной. Карцев взял его, развернул, мельком глянул на текст, сложил обратно и, наклонившись, сунул в печку.

— Бумага у них хорошая, это я понимаю, — сказал он, глядя, как листок сворачивается в огне. — На самокрутку лучше не придумаешь. Только это не бумага, Кузьмин, это пропуск. Если завтра что-то пойдёт не так и тебя с этим найдут, никто разбираться не станет, для курева ты его держал или чтобы руки поднимать. В этот раз увидел я. В следующий раз увидит кто-нибудь другой, и тогда я тебе уже ничем не помогу, даже если захочу.

Петька сказал «есть», хотя ничего от него не требовалось, и Карцев повернулся ко мне.

— Соколов? Давай-ка посидим.

Мы сели в углу у рации, на ящики, и остальные сразу нашли себе занятия, по которым было ясно, что слушают все. Карцев достал из полевой сумки блокнот и химический карандаш, лизнул грифель, отчего на нижней губе у него осталась фиолетовая точка, и начал с вопросов, которые, судя по скорости, задавал уже сотни раз.

— Фамилия, имя, отчество.

— Соколов Алексей… — Отчество не пришло. Я смотрел на Карцева и ждал подписи, а подписи не было, и длилось это, наверное, полсекунды, но мне показалось, что гораздо дольше. — Николаевич.

Карцев поднял на меня глаза поверх очков, ничего не сказал и записал. Год рождения я назвал без запинки, двадцать второй, призывался Кашинским райвоенкоматом, в полку с весны, и с каждым ответом мне становилось немного спокойнее, потому что анкетные данные память, похоже, отдавала охотнее, чем всё остальное.

— Теперь про эфир, — сказал Карцев. — Когда, сколько по времени, на какой волне, что передавал, кто приказал.

Рассказал я всё как было, потому что врать человеку, который задаёт вопросы именно в таком порядке, было, по-моему, бессмысленно, да и Гаврюшин уже доложил. Часа полтора назад, секунд пять, на рабочей волне, ничего не передавал, одну несущую, чтобы подстроить антенну. Когда дошли до последнего вопроса, я сказал, что никто не приказывал и что я решил сам.

— Сам решил, — повторил Карцев и записал это отдельно, с новой строки.

Потом он с минуту смотрел на рацию, словно прикидывал, что с ней делать, и заговорил уже не анкетным голосом, а обычным, усталым:

— На прошлой неделе из соседнего полка один ушёл к немцам. Ночью, прямо с поста, и до утра никто не хватился. А на следующую ночь немец положил два десятка снарядов точно по складу боеприпасов, по которому до этого ни разу не стрелял. Может, совпадение. Совпадений на свете полно, я это знаю не хуже тебя. Только в рапорте я «совпадение» написать не могу, Соколов, у меня под рапортом подпись стоит, и за каждое моё совпадение, если что-то пойдёт не так, спросят с меня. А завтра много чего может пойти не так.

Он вынул из сумки чистый лист и положил передо мной вместе с карандашом.

— Пиши объяснительную. Своими словами, как мне рассказал, и покороче.

Писать химическим карандашом оказалось неудобно: он царапал бумагу и бледнел, если его не слюнить, а рука выводила буквы сама, крупнее и круглее, чем писал я, так что почерк выходил Лёшкин, а слова мои. На слове «согласование» я споткнулся уже после того, как его написал: «…с целью согласования антенны с передатчиком…». Карцев, читавший через моё плечо, постучал по этому месту пальцем.

— Это что за согласование? С кем согласовывал?

— Ну, настройка, — сказал я. — Чтобы антенна с передатчиком работала как надо, её нужно…

— Так и пиши: настройка. — Он взял у меня карандаш, аккуратно зачеркнул слово и надписал сверху своё. — Наверху мудрёных слов не любят. Начинают думать, а когда там начинают думать, это всегда надолго. Подписывай.

Я подписал. Карцев перечитал лист целиком, сложил пополам, потом ещё раз, убрал в сумку и только после этого сказал, будто продолжая разговор, которого мы не начинали:

— Грамотно пишешь. Запятые все на месте.

Какие отношения с запятыми были у Лёшки, подпись мне не сообщила, а спрашивать у Карцева, хорошо это для меня или плохо, я не стал.

— Ты вот что пойми, Соколов, — сказал он, застёгивая сумку. — Мне сейчас не так важно, по глупости ты это сделал или с умыслом. То есть важно, конечно, но это потом. А сейчас мне важно, чтобы на бумаге было всё: кто, когда, сколько по времени, кто видел. Люди ведь как? Через неделю будут помнить по-разному, кто-то испугается, кто-то приврёт, а кого-то и вовсе не будет, сам знаешь, какое завтра утро. Людям я, извини, не верю, работа у меня такая. А бумага останется, и по ней потом будут решать, в том числе и про тебя. Так что я это не против тебя пишу, а скорее для тебя, хотя тебе сейчас, понятно, так не кажется.

Мне действительно так не казалось, но спорить я не стал.

— Забирать я тебя сейчас не буду, — продолжал Карцев. — Не потому, что жалко, а потому, что у комбата радистов двое на весь батальон, и утром он мне этого не простит, и будет прав. В двести двадцать седьмом приказе, Соколов, про трусов написано, про паникёров, про предателей Родины. Про дураков там ничего не написано. Так что пока ты у меня по этой части и пойдёшь, это для тебя самая выгодная статья, и постарайся из неё не выпадать. — Он повернулся к Гаврюшину. — Сержант, я бы на твоём месте Соколова к рации, пока наступление идёт, не подпускал. Пусть по проводам побегает, голове полезно.

— Понял, — сказал Гаврюшин.

— А после наступления мы с тобой, Соколов, поговорим подробнее. И про согласование, и про всё остальное.

Сказал он это без всякого нажима, почти рассеянно, и я так и не понял, угроза это или просто привычка договаривать до конца. Потом он попрощался со всеми, сказал, что заночует у комбата, и ушёл, и землянка, по-моему, выдохнула вся разом.

Я долго сидел у рации, к которой меня теперь не подпускали, и думал о нём. В книжках, которые я читал, особисты выходили людьми одного сорта: пустые глаза, тихий голос и расстрел в конце главы. Этот был тихий, это правда, но глаза у него были обыкновенные, усталые и близорукие, и ни одного лишнего вопроса он не задал, и ни одного несправедливого слова не сказал. Меня это нисколько не успокоило. С дураком, которому нужен виноватый, я бы, пожалуй, договорился, потому что такие видят то, что хотят увидеть, и им можно подсунуть подходящее. Карцев видел то, что есть, а то, что есть, у меня было таким, что никакому оперуполномоченному лучше бы этого не видеть. Я запнулся на отчестве, написал «согласование», расставил запятые, и каждая такая мелочь по отдельности ничего не значила, и он это понимал не хуже меня, но записывал их все.

А ещё меня злило другое, причём злило лично меня, Лёшка тут был ни при чём. Карцев был прав. Если бы мне на его месте достался батальон накануне наступления, сосед-перебежчик и радист, который после контузии путается в собственном отчестве и без приказа лезет в эфир, я бы этого радиста тоже записал. Разве что формулировку выбрал бы помягче.

***

Спал я, как ни странно, крепко, вернее, крепко спало Лёшкино тело, которому было совершенно безразлично, что думает по этому поводу его новый жилец, и растолкал меня Петька, когда было ещё совсем темно. Старшина принёс в термосе пшённую кашу с чем-то похожим на тушёнку и по сто граммов на брата, и Петька, выпив свои, шёпотом сообщил мне, что раз водку дали, значит, точно пойдём. Я выпил свою, и водка оказалась такой, какой я не пил со студенческих времён, но внутри после неё действительно потеплело.

Потом я сел к телефону. По распорядку полагалось проверить связь с полком, и я нажал кнопку зуммера, и почти сразу в трубке ответил девичий голос, простуженный и сонный, но совершенно живой:

— «Ромашка» слушает.

— «Ромашка», я «Берёза», проверка связи.

— Слышу хорошо, «Берёза». — Она помолчала и добавила уже другим тоном, не по форме: — Это ты, Лёш? Живой? Мне сказали, тебя вчера миной…

— Живой, — сказал я. — Приложило немного.

— Ну и сиди живой. Не спи там.

Подпись под голосом была короткая: Тоня, телефонистка полкового коммутатора. Видел её Лёшка, кажется, всего один раз, мельком и в темноте, а голос знал наизусть, и что-то от этого голоса в нём, видимо, осталось, потому что мне стало тепло и неловко одновременно. Хотелось сказать ей что-нибудь не по форме, но я не знал, что говорят такие, как Лёшка, таким, как она, а говорить своё было поздно: она уже переключилась.

Когда небо над немецкой стороной начало сереть, ударила наша артиллерия.

Я, конечно, слышал в кино, как это звучит, и думал, что представляю, но кино тут не помогло. Звук шёл сзади и сверху, со всех сторон сразу, и ощущался скорее как давление, чем как звук: земля под ногами мелко тряслась, с наката сыпалась мёрзлая глина, коптилка раскачивалась так, что Гаврюшин придержал её рукой, а над головами, с воем и шелестом, уходило на запад то, что должно было открыть нам дорогу через Вазузу. Где-то справа с протяжным рёвом отработали «катюши», и Петька, который, оказывается, сидел рядом, заорал мне в ухо что-то восторженное, чего я не расслышал.

Я выглянул в ход сообщения и ничего не увидел. Шёл густой мелкий снег, над полем висел туман, и вспышки разрывов на том берегу проступали сквозь него мутными оранжевыми пятнами, да и то не все. Тут я вспомнил, что где-то читал об этом, в одной из тех ночных статей: в первый день «Марса» подвела погода, туман и снегопад, артиллерия била по площадям, почти не видя целей, а авиация так и не поднялась. Прочитал я это когда-то между делом и тут же забыл, а теперь стоял и смотрел на эту погоду собственными глазами, и знание это было того же бесполезного сорта, что и вчерашнее. Не пойдёшь же к комбату сообщать, что погода нелётная. Он и сам видел.

Минут через двадцать ответил немец. Сначала тяжёлые начали рваться где-то у нас за спиной, в тылу, потом ближе, и скоро земля заходила ходуном вокруг командного пункта, а к басовитым разрывам добавился протяжный, ни на что не похожий скрипучий рёв, от которого у Петьки вытянулось лицо. «Ишак», шестиствольный немецкий миномёт; про него Лёшкина память сообщила только название и то, что лучше бы его не слышать. В трубке у меня как раз в этот момент была Тоня: полк, видимо, обзванивал батальоны.

— «Берёза», «Берёза», я «Ромашка», доложите обста…

И всё. В трубке не трещало и не шуршало, там стояла та глухая пустота, которую я узнал бы и без всякой подписи, потому что за двадцать лет в связи наслушался её достаточно: линия умерла.

Проверял я её так, как проверил бы любую линию: зуммер, ещё раз зуммер, клеммы, провод на вводе, заземление. Клеммы держали, провод на вводе был цел, штырь заземления сидел в земле крепко. Значит, обрыв был на самой линии, где-то между нами и полком, на полутора с лишним километрах, из которых добрая половина шла открытым полем, под тем самым огнём, от которого у нас сейчас сыпалась глина с потолка.

Капитан Зорин вошёл к нам через минуту, пригнувшись под накатом, и, судя по лицу, уже всё знал. Подпись под ним сообщила немного: комбат, кадровый, справедливый, но лютый, если за дело. Лет ему было, наверное, меньше, чем мне настоящему, а устал он, похоже, больше.

— Связь с полком, — сказал он, не повышая голоса. — Роты идут через двадцать минут, мне нужно доложить и попросить перенос огня, а то наши же нас и накроют. Связного я послал, но он туда час добираться будет. Что по проводу?

— Обрыв, товарищ капитан, — сказал Гаврюшин. — Где-то на поле.

— Радио.

Гаврюшин сам сел к РБМ, покосившись на меня, и начал вызывать полк, а я стоял рядом и слушал, потому что слушать мне пока никто не запрещал. Эфир, молчавший трое суток, теперь орал на все голоса: на нашей волне вызывали друг друга, перебивали, повторяли, и сквозь эту кашу полк ответил Гаврюшину только с третьего раза, зато громко и чисто, так что я мимоходом отметил про себя, что антенна, выходит, работает как надо. Гаврюшин успел передать, что связь по проводу нарушена и батальон готов, а на просьбе о переносе огня полк пропал, то ли его перебили, то ли там было не до нас, и на вызовы больше не отвечал.

— Мне провод нужен, — сказал Зорин. — По радио я им так ничего и не растолкую, там сейчас весь полк орёт. Сержант, давай линию. Быстро.

— Кузьмин, — сказал Гаврюшин, — на линию.

Петька, который весь вечер рассказывал мне, как мы попрём, стал серым, как глина на накате, но поднялся и потянулся за катушкой, и руки у него не слушались, так что в лямку он попал только со второго раза. Я смотрел на эти руки и сказал раньше, чем успел подумать:

— Я пойду.

Гаврюшин посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было, кажется, всё сразу: и то, что меня вчера приложило, и мои пять секунд в эфире, и Карцев со своим блокнотом. Зачем я это сказал, я толком не знал и сам. Отчасти, наверное, потому, что в землянке, где на меня теперь смотрели как на человека с объяснительной, мне было хуже, чем снаружи под обстрелом. Отчасти потому, что линию я проверю быстрее Петьки: в этом, в отличие от всего остального, я был уверен. Ну и руки эти, которые не попадали в лямку, тоже сыграли свою роль, хотя признаваться в этом даже себе мне не хотелось. Разбираться было некогда.

— Иди, — сказал Гаврюшин. — Кузьмин, останешься со мной на приёме.

Я взял у Петьки катушку, где оставалось метров сто пятьдесят кабеля на вставку, сунул в сумку телефон, проверил нож и изоленту и уже шагнул к выходу, когда в проходе, пропуская меня, посторонился Карцев. Когда он вошёл следом за Зориным, я не заметил; стоял он, видимо, всё это время у двери, в своём полушубке, и слушал.

— Соколов, — сказал он. — Я вчера от полка по вашему проводу шёл, в темноте только по нему дорогу и найдёшь. Метров через семьсот отсюда, у горелой берёзы, где овражек начинается, была свежая воронка, и провод лежал прямо по её краю. Если туда и сейчас кладут, начни оттуда.

Я кивнул. Совет был толковый, толковее всего, что я сам мог бы придумать, и от этого я разозлился ещё больше, потому что не любить его становилось всё труднее.

— И вернись, — добавил Карцев, уже отворачиваясь. — На мёртвого бумаг вдвое больше.

Снаружи было серо и так громко, что собственных мыслей я почти не слышал. Я дошёл ходом сообщения до конца, туда, где провод выбирался из траншеи и уходил полем к полку, лёг на снег, взял провод в левую руку и пополз, пропуская его через кулак, как, видимо, Лёшку когда-то и учили, потому что рука сама знала, как это делается. Кабель задубел на морозе и местами вмёрз в снег, так что его приходилось выдёргивать, а снег набивался в рукава и за воротник. Немец клал снаряды не часто, но размеренно, и где-то на третьем разрыве я поймал себя на том, что считаю секунды между ними, как вчера считал между вспышкой и громом, и что выходит примерно сорок.

Метров через двести, в мелкой воронке, где можно было хоть немного укрыться, я сделал то, что полагается делать линейщику, хотя до вчерашнего дня ни разу в жизни этого не делал: срезал ножом изоляцию, прикрутил к жиле провод от телефона, вогнал в мёрзлую землю штырь заземления и нажал зуммер. Вызов должен был уйти по проводу в обе стороны, и Гаврюшин ответил почти сразу, таким голосом, будто всё это время так и держал трубку у уха, а «Ромашка», как и следовало ожидать, промолчала.

— Двести метров прошёл, — сказал я. — До вас цело, иду дальше.

— Понял, — сказал Гаврюшин. — Давай, Лёша.

Значит, обрыв лежал впереди. Я замотал срез изолентой, насколько это получалось замёрзшими пальцами, убрал телефон в сумку и дождался очередного разрыва, а потом ещё одного, чтобы убедиться, что немец не сбился со счёта.

До горелой берёзы, если Карцев не ошибся, оставалось метров пятьсот, и я пополз дальше, стараясь укладываться в эти сорок секунд.